Мигель Переда прислоняется к столу, скрестив руки.

– Мои люди хорошо с вами обращались? Предложили вам что-нибудь выпить? Кофе? Воду? Кока-колу?

– Нет, ничего не нужно. Когда меня отпустят?

– Совсем скоро.

– Я арестована?

– Нет, разумеется. Вы здесь, чтобы ответить на несколько вопросов, которые помогут следствию. Как вы знаете, мы обязаны выяснять обстоятельства смерти в результате несчастного случая, дабы исключить возможность убийства. Кроме того, мы расследуем смерть Летисии Альмейды и Клаудии Косио.

– Если я правильно понимаю, вы хотите обвинить Игнасио и Хосе Марию.

– Нет, сеньорита, вы понимаете неправильно. Со стороны СМИ было неосмотрительно публиковать данные со ссылкой на уголовное дело.

– Их неосмотрительность бросает тень на мою семью и на Игнасио Суареса.

– Извините, сеньорита, но в этой стране свобода слова.

– Я могу дать показания, что Игнасио провел всю ночь со мной.

– Где?

– В моей комнате.

– Кто-нибудь подтвердит ваши слова?

– Да, персонал гостиницы. Они в курсе, что мы были вместе с полудня до утра следующего дня. Мы выпивали.

– Сколько вы выпили? Достаточно, чтобы не заметить, как Суарес вышел из комнаты в какой-то момент?

– Нет, сеньор, у меня нет привычки напиваться до потери сознания.

– Сколько бутылок вы выпили? Три? Четыре?..

Переда сделал жест рукой, как бы давая понять, что может продолжить.

– Две.

– Две… то есть по четыре бокала каждый.

– Уверяю вас, что все это время я сохраняла ясное сознание. Да, и кто-то подбросил под дверь фотографии, которые затем нашли в машине.

– Что значит «кто-то подбросил»? Вы знаете кто? Понимаете, как неправдоподобно звучат ваши слова?

– Если бы я знала, то уже сообщила бы вам. Я не знаю. Поэтому Игнасио их и взял. Он поехал искать виновного, сказал, что это послание для него. Вы должны выяснить, кто их сделал.

– Возможно, их сделал муж вашей матери и поэтому они были в машине вместе.

– Нет, Хосе Мария был с мамой, как обычно.

– Вы видели, когда их бросили под дверь?

– Нет, я спала.

– То есть вам неизвестно наверняка, что их подбросили? Возможно, Игнасио Суарес солгал вам и они сделаны им самим или вашим отчимом.

– Нет, нет, этого не может быть.

– Сеньорита Гальван…

Элена встает, прерывая его:

– Я ведь не арестована? И могу уйти в любое время?

– Если вы утаите ценную для следствия информацию, вас обвинят в соучастии и сокрытии улик.

– На что вы намекаете?

– Ни на что.

– У меня много работы в гостинице, постояльцы ждут. Я должна идти.

Переда поднимает пухлую папку:

– У нас есть доказательства, – говорит он и хлопает папкой по столу.

– Какие доказательства?

– Несколько лет назад Суарес написал книгу, в которой преступник действовал похожим образом.

– Это не делает его виновным. Ваше доказательство нелепо.

– Сходство и точность описаний могли выйти из-под пера только того, кто наблюдал убийство вблизи или совершил его.

– Ну, уверяю вас, это был не Игнасио, я его очень хорошо знаю… знала. И я больше не могу зря тратить время. Хорошего дня.

Элена направляется к двери, опасаясь, что ее вот-вот остановят.

– Скоро мы вновь увидимся, сеньорита Гальван.

Закрыв за собой дверь, Элена ускоряет шаг. Выйдя на улицу, она вскидывает руку перед проезжающим мимо такси и называет адрес; машина трогается с места, но Элена то и дело поглядывает назад.

Девятый фрагмент

Девятый фрагмент

Сантехник Сальвадор Мартинес Ньевес, зять Исабель, появился в доме на Калье-де-Месонес 12 апреля 1941 года. Дети обливались водой из ведер, празднуя Великую субботу. Хулиан наблюдал за их водными процедурами с лестницы.

В то утро, прочитав свое имя в газетной заметке, я тоже получил порцию холодного душа и заперся в комнате, поджидая Рамона. Когда он наконец вернулся, я вышел ему навстречу, совсем немного разминувшись с Сальвадором Мартинесом.

Рамон шел, сунув одну руку в карман брюк, в другой держа сигарету. Я без предупреждения налетел на него и врезал кулаком в лицо. Он упал на спину, ударился головой о землю и лишь спустя несколько секунд сообразил, что произошло.

– Какой бес тебя попутал?..

– Ты обещал не упоминать мое имя, засранец!

– Извини, мне пришлось, я должен был придать истории достоверность.

– По твоей милости они меня убьют, когда выйдут из тюрьмы.

Рамон медленно поднялся, вытирая кровь носовым платком, который достал из кармана брюк.

Неожиданно для себя я заплакал – от бессилия и страха.

В конце концов я опустился на тротуар; Рамон сел рядом, прижимая к носу платок – теперь красный.

– Прости, братишка.

Он положил руку мне на плечо. Извинения были искренними, но тяжесть его ладони заставила меня осознать тяжесть вины, которую я взвалил на себя: мое место тоже было в тюрьме – как соучастника убийств.

Мы медленно встали, помогая друг другу.

– Может, тебе показаться врачу?

– Не бойся, Ацтекский парень[19], кровью не истеку. Не думал заняться боксом?

Сальвадор Мартинес забарабанил в дверь комнаты с такой яростью, что старые петли едва не вырвало из деревянной рамы. Исабель кинулась открывать, не подозревая о публикации в «Ла Пренсе» насчет ее бывшей работодательницы. Я не видел, как Мартинес вошел в дом, и не слышал стука в дверь.

– Где ты прячешь ублюдка? – Он дважды ударил Исабель, прежде чем та успела что-либо ответить. – Где этот сучонок?

Мартинес толкнул ее на полку с тарелками и стаканами. Исабель закричала. Мы услышали грохот разбитой посуды. Мокрые с головы до ног дети молча застыли как истуканы, а затем, оставляя на полу влажные следы, кинулись в комнату, где Сальвадор Мартинес швырял свою невестку, повторяя, что не собирается возвращаться в тюрьму ни по чьей милости.

Хулиан и Хесус бросились на сантехника с кулаками, но тот остановил их одним взмахом руки: мужчина был вдвое выше и мощнее. Сосед из четвертой комнаты предпринял попытку вмешаться – Мартинес усмирил и его: рану от удара жене впоследствии пришлось залечивать на глазах у многочисленного потомства. Когда подоспели мы с Рамоном, кто-то уже вызвал полицию.

– Чертов стукач, тебе хана! – Сантехник метнулся ко мне.

Другой сосед, из номера семь, попытался его задержать, но Мартинес с криком – с воем – вырвался из рук мужчины и врезал мне кулаком в живот, а когда я упал на колени, ударил ногой по лицу. Несколько человек, включая Рамона, сумели скрутить нападавшего, прежде чем он растер меня в порошок.

Остальное помню смутно. Очнулся я в больнице, где меня осматривал дежурный врач. Исабель лежала без сознания на соседней койке. После того как со мной закончили, я подошел к ней. На левой скуле у нее была кровоточащая рана, заплывший правый глаз не открывался, губы разбиты. Из-за внутреннего кровотечения ее пришлось оперировать.

Мы с Хулианом сидели в коридоре, служившем комнатой ожидания, и несли вахту у палаты Исабель. Я – в синяках, с опухшим лицом, разбитыми губами, пластырем на носу и ватными тампонами в ноздрях. Рядом со мной заснула женщина, кормившая ребенка грудью; капельки молока стекали с ее соска и падали на младенца. Я пялился на грудь, пока кто-то не разбудил женщину и не попросил прикрыться.

Хулиан приблизил ко мне лицо и зашептал, чтобы ни Хесус, ни его бабушка, сидевшая в нескольких шагах, не могли услышать. Я посмотрел на брата, который из ребенка превратился в подростка. Он говорил, глядя мне в глаза, чего почти никогда не случалось.

– Я услышал, как ты разговаривал с Рамоном, и предупредил наших родителей.

Его голос, которым он так редко пользовался в детстве, изменился, потерял переливчатый, неустойчивый тембр.

– Я сообщил, что за ними придут.

– Зачем?

– Потому что не хочу, чтобы они попали в тюрьму. Я хочу, чтобы они умерли.

* * *

Пока мы были в больнице, полиция задержала Сальвадора Мартинеса Ньевеса, и Рамон отправился в застенки Шестого отделения прокуратуры, намереваясь присутствовать при даче показаний. Он слышал, как Мартинес громко заявлял, что отказался работать с моей матерью в первый раз, когда его вызвали. По его словам, он более трех лет доставал из канализации «нелегального роддома» маленькие черепа, ноги, руки и внутренности. Сантехник обвинил Исабель в соучастии и в убийстве детей наравне с Фелиситас.

* * *

Около десяти вечера для допроса Исабель явились агенты Эдуардо Гутьеррес и Хосе Акоста, чье имя я позже использую в своих произведениях. В палате помимо меня присутствовали мать Исабель, Хесус и Хулиан. Я не отходил от изножья кровати, не смея заговорить с Исабель, прикоснуться к ней, и глядел на ее заплывший, красновато-багровый глаз. Рану на скуле зашили, по смуглой коже расходились кровоподтеки, разбитая верхняя губа, потемневшая от запекшейся крови, распухла. Исабель, накачанная болеутоляющими и седативными препаратами, тяжело дышала и стонала в беспокойном сне.

– Похоже, вы кое о чем нам не сообщили, – сказал агент Гутьеррес, входя в палату.

Я покачал головой. На них были те же бежевые костюмы, галстуки и коричневые фетровые шляпы, в которых они допрашивали меня, – их форма. Через год эти двое поймают Гойо Карденаса, Душителя из Такубы[20]; на фотографиях, опубликованных Рамоном в «Ла Пренсе», они будут выглядеть так же.

– Кем вы приходитесь этой женщине?

– Мы с ней живем, – вмешался Хулиан.

– В настоящее время сеньора не может ответить ни на один из ваших вопросов. Неужели вы не видите, в каком она состоянии?