– Нет! Я не могу поехать. Я не хочу! Ты рехнулся! – ее голос переходит в плач.
Накануне вечером в доме тети они с двоюродной сестрой напились в спальне, украв бутылку текилы из буфета в столовой. Кузина заявила, что Беатрис должна забыть о родителях с их разборками, что не ей расхлебывать эту кашу или становиться сиделкой при матери. Они поднимали бутылку за каждый довод и пили прямо из горлышка, возбуждая смех и притупляя сознание. Литра текилы оказалось достаточно, чтобы проспать до полудня. Когда пришло известие о смерти Эванхелины, тетя не стала ее будить, сообщив обо всем уже в разгар дня, после того как Эстебан дель Валье уведомил, что вскрытие займет некоторое время.
– Твоя мама мертва, – сказала она племяннице, сидящей на краю кровати в спальне, где двоюродные сестры боролись с похмельем. Женщина не хотела продолжать, но смятение и гнев взяли верх. – Я думаю, ее убил твой отец.
Стоило это сказать, голосовые связки будто стянуло гордиевым узлом; она опустилась на кровать, делая частые вдохи, а ее дочь тем временем обнимала двоюродную сестру.
* * *
– Вам всем нельзя здесь находиться, – заявляет медсестра в палате Франко.
– Умберто, если вы уедете, нет гарантий, что вашу ногу спасут, может развиться сепсис и гангрена, – настаивает врач.
– Неважно, я не могу остаться.
Он боится не только за свою ногу. Как бы Франко ни старался думать о чем-то другом, он не в силах выкинуть из головы звук, с каким череп жены ударился о камень.
В этот момент сотни людей движутся к городской ратуше, а фотография, сделанная Летисией Альмейдой, распространяется как инфекция.
* * *
Тремя этажами ниже сестра Эванхелины ждет возле морга. Она обвиняла своего зятя, кричала на него и называла убийцей, пока персонал больницы не заставил ее замолчать. Сидя на том же стуле, где несколько дней назад Моника Альмейда ждала тело дочери, женщина прикрыла нос платком, который постоянно сбрызгивает духами. Она не плачет по сестре, опасаясь, как бы вместе со слезами не испарились гнев, досада, решимость и желание отомстить Умберто Франко.
* * *
Демонстранты проходят перед гостиницей «Посада Альберто». Некоторые постояльцы выходят на порог, чтобы посмотреть на шествие.
–
Стоящая позади них Консуэло отвечает:
–
Консуэло благоговейно наблюдает за прохождением колонны. Многих она узнает, и те приветствуют ее кивком или взмахом руки.
– Чело, идем с нами, – говорит женщина, выходя из строя.
– Не могу, много работы.
– Это важнее. У вас не будет работы, если туристы перестанут приезжать из-за отсутствия безопасности.
– Знаю, но я не могу, – решительно отвечает Консуэло, разворачивается и идет искать Элену. Она спрашивает одного из работников о своей племяннице и получает ответ: «Ушла некоторое время назад». Похоже, придется нанять другую сиделку для сестры, пока ее племянница не возьмется за ум и за дела гостиницы.
* * *
В нескольких метрах от палаты Умберто Франко Элена Гальван наблюдает за неспокойным дыханием и застывшим выражением лица Хосе Марии.
– Хосема, – тихо обращается она к нему и чувствует себя слегка нелепо, разговаривая с тем, кто ее не слушает. Хотя считается, что люди в коме все слышат… – Ты должен проснуться и объяснить мне случившееся с Игнасио. Почему вы были вместе? Я совсем недавно узнала, что Игнасио – не Игнасио, а Мануэль. Он сын детоубийцы и взял другое имя. А его брат сидит в тюрьме за убийство четырех женщин, включая мать. Я не рискну прочесть тебе то, что он написал, от этого кровь стынет. Не знаю, слышишь ли ты меня, возможно, я говорю то, чего не следует. У него была коробка с женской обувью. И еще дочь, вот почему он приехал в Сан-Мигель и остался здесь – ради нее. Я встречалась с незнакомцем три года, точнее полтора. Не знаю, скорбеть ли из-за его смерти, грустить, злиться, бояться или еще что.
Элена глубоко вздыхает, выпуская вместе с воздухом все слова, которые не сказала Хосе Марии, все осознанные и безотчетные сомнения, усталость, скопившуюся на душе и в теле. Она гладит его по лбу, целует между бровями.
– Я скоро вернусь, – обещает Элена и выходит из палаты.
По пути к лестнице она слышит:
– Я не поеду с тобой.
Обернувшись, Элена встречается лицом к лицу с Беатрис Франко и ее отцом, которого на носилках везут его помощник с медсестрой.
– Тебя никто не спрашивает, глупая девчонка.
– Попробуй меня остановить.
– Себастьян, держи ее, – приказывает он мужчине.
– Нет, Умберто. Пусть идет, машина уже внизу. Надо уезжать немедленно, пока нас не задержали.
Беатрис Франко проходит мимо Элены, как видение; она слышит стук сапожек по ступенькам, в то время как мужчины исчезают за съехавшимися дверями лифта.
* * *
Словно желая принять участие в происходящем, робкое солнце выглядывает из-за облака – почти такого же белого, как одежда участников шествия. Им остается чуть больше километра до цели.
Лусина неуверенно присоединяется к толпе. Одна из пациенток похлопывает ее по спине, поздравляя с этим решением.
– Я не могла остаться в стороне, – говорит Лусина. – Летисия Альмейда была моей пациенткой.
– Вы правильно сделали, что пришли, доктор. Нужно, чтобы эти идиоты прекратили валять дурака и арестовали виновных, – вмешивается муж женщины, одетый в джинсы и белую футболку.
* * *
– Тебя не должны здесь видеть, – заявляет прокурор Мигелю Переде. – Скоро сюда придут гринго, и я не хочу, чтобы нас видели вместе. Ты должен подать в отставку, Мигель, для твоего же блага.
– Я подумаю, – говорит тот, беря куртку.
– Это приказ.
Мигель Переда открывает дверь кабинета. До них доносятся первые крики демонстрантов.
– Еще одно, Переда, – останавливает судья Кастильо. – Выпусти Рикардо Альмейду, у нас ничего против него нет. Выстрел произошел по вине Франко, тебе это известно.
– Он собирался нас убить.
– Но не убил. А жаль. Отпусти его немедленно.
Мэр высовывается из окна, поправляет узел галстука и отряхивает пиджак на плечах. Вдалеке он видит радугу, а под ней – первых людей в белом.
29
29
Консуэло медленно раздевается, садится на стул, снимает темные чулки. После несчастного случая с Хосе Марией она переехала в спальню сестры, чтобы не оставлять ее одну. Консуэло чувствует беспокойство Соледад, ее тоску из-за отсутствия вестей о муже. Эта связь у них с материнской утробы.
Под пристальным взором сестры Консуэло идет в ванную, затем открывает шкаф, комод. Надевает такую же, как у ее близняшки, ночнушку: ей по-прежнему нравится идея одеваться одинаково, пускай лишь на время сна. Комнату наполняет ванильный запах ее крема для тела.
– Все номера заняты, – говорит она, подходя к Соледад с баночкой крема, наносит немного на ладони и растирает по рукам сестры. – Чтобы кожа не сохла и от тебя приятно пахло, а не только постелью. Вкусно, правда?
Консуэло поворачивает сестру вначале на один бок, потом на другой. Расправляет одежду, простыни, подушки, подносит стакан воды с трубочкой и немного приподнимает Соледад.
– Сегодня прорвало трубу, ты себе не представляешь, какой там бардак! Номер семь едва не затопило: сантехник долго не приезжал, из-за того шест… Ох, ты же ничего не знаешь…
Консуэло складывает одежду и убирает в шкаф, чтобы держаться подальше от сестры и от темы, которую чуть не выболтала. Она ничего не рассказывала Соледад про убийства девушек и несчастный случай с Хосе Марией. Консуэло усиленно думает о плечиках для одежды и начинает считать их в уме – к этой уловке она прибегает с детства, когда не хочет, чтобы сестра прочла ее мысли; она верит, что такое возможно, поэтому переключает внимание на что-то другое, например на плечики. Теперь, если сестра заберется к ней в голову, то найдет только числа, а не те секреты, которые от нее скрывают.
Не раз Консуэло подходила к ней с подушкой в руках и твердым намерением навалиться всем весом на лицо Соледад и удерживать, пока та не перестанет дышать; покончить с ее жизнью, которая и не жизнь вовсе. Увидев сестру в таком состоянии, она прошла через все стадии: гнев, ярость, разочарование, печаль, отрицание, сострадание, жалость.
Один, два, три, четыре, пять… Консуэло перебирает плечики в шкафу, хотя уже знает, что их пятьдесят три, но все равно старательно ведет подсчет. Шесть, семь, восемь, девять…
– Хосема? – вдруг слышит она и высовывается из шкафа.
– Ты залезла ко мне в голову? – спрашивает Консуэло сестру.
Прошло так много времени с тех пор, как она слышала голос Соледад, хриплый, как и у нее: голосовые связки огрубели из-за избытка никотина – почти две пачки в день. Женщина бросила курить через несколько дней после того, как Соледад вернули домой в состоянии шифоньера; так она втайне ее называет: моя сестра-шифоньер.
Выкурив последнюю сигарету, Консуэло сказала вслух, что бросает, что без Соледад вкус уже не тот. «Мы вместе начали курить и вместе перестанем», – заявила она, погасив окурок перед сестрой.
– Хосема, – раздается вновь.
– Чоле? Ты что-то сказала?