Неловкости не было, но Коля не мог найти тему, чтобы по-настоящему заинтересовать ее. Он постоянно что-то рассказывал, а Тата просто кивала, и казалось, она скучает, но когда он спрашивал, не надоел ли он ей и не стоит ли ему уйти, она просила посидеть еще.

– Почему ты не захотела идти с нами на танцы?

Девушка помотала головой, и он догадался, что она ответила, что не танцует. Постепенно он начал понимать ее знаки и жесты. Не всегда с первого раза, но очень часто оказывался прав.

– Вообще не танцуешь или в клубах?

Она развела ладони.

– Вообще-вообще? Никогда бы не подумал. Ты выглядишь как балерина или танцовщица.

Тата кивнула.

– Значит, раньше танцевала? – обрадовался Коля своей проницательности. – Почему же теперь не танцуешь?

Она пожала плечами и закатила глаза к потолку. Через шелковую ткань ее майки Коля отчетливо различал небольшую острую грудь.

– У тебя травма?

С этим предположением он промахнулся, потому что, тяжело вздохнув, она провела ладонью по горлу.

– Надоело? Понятно. Родители заставляли? Когда я такое слышу, радуюсь, что моим до нас с сестрой никогда не было дела. Но бабушке было. Это она меня на плаванье отвела. Люсю тоже, но у нее не пошло, и она сразу бросила, а мне понравилось. Знаешь, мы с ней, хоть и похожи, в некоторых вещах совсем разные. А у тебя есть братья или сестры? Понятно. Не могу представить, как жить одному. Мы же почти никогда не расставались раньше. Везде ходили и гуляли вместе. Много разговаривали, обсуждали все. И только здесь у меня такое чувство, что мы, находясь в одном доме, с каждым днем отдаляемся все сильнее. Думаю, что причина в Корги. Люся влюбилась в него и, можно сказать, предала меня. Да-да, и не спорь, пожалуйста. Я же знаю, что чувствую!

Коля потупился.

– Скажи, только честно. Почему ты живешь здесь? Твое наказание закончилось, а ты никуда не выходишь – погулять или в магазин. Постоянно грустная и какая-то… не знаю, напуганная, что ли.

Извини, если спрашиваю не то. Это все из-за Олега Васильевича. У него был приступ, и я пробыл у него часа два или три. Ребята ушли без меня, а все эти непонятные разговоры очень странно на меня влияют.

Пока Коля говорил, Тата смотрела на него исподлобья, а когда он замолчал, саркастично усмехнулась.

– Слушай, а у тебя есть телефон? – встрепенулся Коля, не догадавшись, что могла означать эта усмешка. – Давай, ты мне будешь писать ответы в мессенджер? И как я сразу не додумался это предложить? Как нет телефона? Совсем? Так не бывает! Ты меня обманываешь!

Тата медленно поднялась, достала из ящика блокнот с ручкой и, что-то в нем написав, протянула ему.

«Я не разговариваю не потому, что не могу, а потому, что не хочу. Писать тем более».

Коля с удивлением поднял на нее глаза. Тата пожала плечами, и он неожиданно разозлился:

– Значит, ты тоже сидишь здесь и ждешь, когда он помрет, чтобы тебе что-то перепало? Кем ты ему приходишься? Родственница? Внебрачная дочь? Дочь бывшей любовницы? Можешь не утруждаться и не отвечать.

Он ушел от нее еще более взвинченный и сердитый, чем прежде. В свою квартиру не пошел, сестре ничего писать не стал, а спустился на улицу и, громко хлопнув металлической калиткой, отправился вдоль улицы, лишь бы куда-то идти.

Вечер стоял теплый, навстречу попадалось много гуляющих, жизнь вокруг бурлила и переливалась разноцветной подсветкой витрин и вывесок. Коля шел, шел и шел, пока не забрел в какой-то мрачный двор с темными окнами, где его озарила такая потрясающая догадка, что он еще полчаса просидел на сломанной лавочке в том дворе, снова и снова прокручивая в голове последний бред писателя и сопоставляя его с существующим положением дел.

Глава 19

Глава 19

– Если проторчим здесь до утра, больше никуда не успеем. – Вытерев пот со лба, Корги глубоко вдохнул мягкую свежесть летней ночи.

– И куда же нам нужно успеть? – Люсе совершенно не хотелось никуда уходить, они протанцевали в клубе едва больше часа, однако Корги настойчиво вывел ее на улицу.

– Ты же просила концерт…

– Ах, да, «Колдплей». Они уже ждут нас?

Вытащив из кармана телефон, он сделал вид, что проверяет сообщения.

– Да. Все готовы. Идем.

Люся весело подхватила его под руку.

– Если мы отправимся до Лондона пешком, то даже к утру не успеем.

– Здесь недалеко, – заверил он. – Не волнуйся.

Звук их шагов разносился эхом по улицам, у Люси в крови еще бурлила музыка, и она продолжала пританцовывать, а Корги время от времени подыгрывал ей, изображая персонажа киношного мюзикла, где герои поют и танцуют прямо посреди дороги. Это получалось у него очень забавно, и Люся не переставая смеялась. Мягкий свет фонарей рассеивался в темноте полупрозрачной ночи. От асфальта шло тепло, и они, то и дело останавливаясь, целовались. Веселый пьяный дядька, встретившийся им по дороге, сообщил, что у него час назад родилась дочка. Они поздравили его, а потом Корги крикнул ему вдогонку: «Назовите дочку Люсей!» И дядька ответил: «Обязательно».

Люся, конечно, жалела, что Коля не смог пойти с ними, но не могла не признать, что без его критического и чересчур подозрительного в последнее время взгляда дышится ей значительно легче. В этом доме из-за отсутствия друзей, свободы, собственных увлечений, от неприкаянности и своеобразия обстановки брат, которому всегда все было нипочем, сделался тревожным и настороженным. Ему повсюду чудился подвох и виделись несуществующие смыслы.

Он был так озабочен тем, чтобы уложить все, с чем столкнулся, в понятную и приемлемую для себя схему, что совершенно растерялся, не понимая, как войти в гармонию с миром, где во главу угла были поставлены не логика и здравомыслие, а творческое, сиюминутное и спонтанное. Его сознание отказывалось принимать любое явление, которое не соответствовало норме, будь то сумасшедшая бабка или скалящийся бездомный пес.

Люсе же было просто хорошо. И меньше всего ей хотелось задаваться вопросами. Раз Корги сказал, что их ждет «Колдплей», то какая разница, какое в итоге объяснение за этим стоит.

Он привел ее в парк с ярко подсвеченными дорожками, газонами, пахнущими свежескошенной травой, загадочно мерцающими цветами на клумбах, свободно раскинувшимися темными силуэтами деревьев и удивительной даже для этого часа тишиной. Казалось, кроме них здесь нет ни единой души.

Крепко держась за руку Корги, она с наслаждением прикрыла глаза и, глубоко вдыхая ночной сладковатый воздух, будто бы растворилась в нем каждой частичкой своего тела. Так хорошо ей не было никогда.

Сейчас она могла заявить об этом с уверенностью. Влюбленность наполняла ее новыми, непередаваемыми переживаниями, в сравнении с которыми все остальное блекло, отступало и теряло смысл. Жить, быть, любить и разделить это чувство со всем миром.

Люся парила над дорожками, парком, над всем спящим городом и была бы счастлива больше никогда не возвращаться на землю, но Корги остановился, и ей пришлось открыть глаза.

Они стояли на большой, оттененной голубоватым светом поляне, а впереди, метрах в ста от них, в обрамлении разноцветных лампочек переливалась сцена с огромным уличным экраном. Корги широко взмахнул руками, и в ту же секунду экран ожил.

Вступление The Scientist и восторженные выкрики из зала. Невероятный эффект присутствия, как если бы группа «Колдплей» и в самом деле находилась на этой сцене. Крис Мартин на фоне такого же темного, как у них неба, и черных металлических конструкций.

– Поразительно, – прошептала Люся. – Как ты это сделал?

– Если ты симпатичный и приятный во всех смыслах человек, то это не так уж и сложно! – Корги подмигнул.

Она прошла немного вперед, однако близко подходить не стала, чтобы сохранить это потрясающее ощущение реальности происходящего: концерт «Колдплей» ночью в Москве под открытым небом только для нее.

– Когда точно знаешь, что хочешь, все возможно. Это главный жизненный закон, действующий во всех измерениях. – Корги обнял Люсю сзади, покачивая ее в такт музыке.

Так они простояли около получаса, подпевая, приплясывая, аплодируя и целиком перенесясь туда, где «Колдплей» десятилетней давности пели о том, что каждый человек – часть общей системы, плана, звезд, космоса и единого замысла, а самое сложное его решение – это позволить другому уйти.

Потом Люся опустилась на землю, и следующие сорок минут концерта они разговаривали, сидя на траве.

– Я немного тебе завидую. Быть художником здорово. – Она крепко сжала его пальцы и посмотрела в легкое беззвездное небо, где на горизонте желто-розовыми мазками проступал рассвет. – Можно нарисовать себе любой мир, какой захочешь, и таким, каким видишь его сам.

– А еще знаешь, почему быть художником здорово? – Он тоже посмотрел наверх. – Художником может стать каждый.

– Нет, ну что ты, конечно, не каждый. Чтобы быть художником, нужно уметь хорошо рисовать.

– Глупости. Художник – это тот, кто запечатлевает информацию на уровне собственного индивидуального восприятия. А это значит, что быть художником может любой, пусть даже слепой человек. Ты же знаешь, что в мире довольно много незрячих художников? Был такой нонконформист Владимир Яковлев, он потерял зрение в шестнадцать, а американец Джон Брамблитт – в тринадцать. Врубель, кстати, тоже в конце жизни ослеп. Но они все равно всегда рисовали – не из-за того, что умели это делать, ведь в искусстве нет какого-то определенного, конкретного умения, а потому, что обладали страстным желанием отобразить жизнь через чувства. Да, мы, конечно, пытаемся осваивать какие-то техники, ставим руку и добиваемся правильного сочетания цветов, но все это лишь для того, чтобы расширить свои возможности. По сути, главное в любом творчестве – абсолютная вера в то, что мир именно такой, каким ты его изображаешь. Это и есть талант.