В подъезде гудел лифт. Им редко пользовались, поэтому Люся остановилась, не доходя третьего этажа, и выглянула в лестничный пролет.

Кто-то вышел с грохотом из лифта на первом этаже, раздался звук отпираемой двери и твердый голос Козетты:

– Я за вещами!

– Они в подвале, – ответила Магда.

– Все?

– Все.

– Тогда иди и найди вещи Таты.

– Если ты не заметила, я не в том возрасте, чтобы лазить по подвалам.

– А для чего ты их туда убрала? Хочешь, чтобы Олег Васильевич поскорее оставил нас?

– Отстань, злыдня! Ты у меня в печенках сидишь. Иди сама ищи, мне надоела эта нервотрепка.

– У него вот-вот случится новый приступ. И без эманации ее вещей он не справится. С Татой ему всегда становится лучше.

– Я в подвал не пойду.

– Ладно, – сказала Козетта чуть спокойнее, – схожу сама. Кстати, ты знаешь, что парень возомнил себя его наследником?

– Шуйский сказал.

– И что думаешь?

– Я им велела уезжать, но вряд ли послушают. Ты же понимаешь, что девчонка станет цепляться за Корги до последнего.

– От него тоже нужно избавиться. Сейчас самый подходящий момент. Пусть исчезнет. Он совсем уже обнаглел. Пожалуйста, займись им.

– А ты мне кто тут? Начальник? Задания давать?

– А ну-ка, идем поговорим.

Дверь за ними захлопнулась, и все стихло.

Глава 22

Глава 22

После обеда, дождавшись, пока сестра уйдет, Коля поднялся на пятый этаж, чтобы проверить квартиру Таты. Ему не давал покоя вопрос, почему девушка внезапно уехала. Когда он приходил к ней этой ночью, она никуда не собиралась.

Просидев, отбывая наказание, взаперти около месяца, она вдруг взяла и сорвалась в один момент. Последнее время Коля ко многим вещам относился с подозрением, и это событие не стало исключением.

К пятому этажу он немного привык. Здешняя разруха больше его не шокировала. Тем более днем, когда все утопает в лучах и выглядит скорее чудесным, нежели зловещим. Однако комната с манекенами даже ему по-прежнему не нравилась.

Вначале Коля попросту прикрыл эту дверь, чтобы лишний раз на них не смотреть, но от этого стало только хуже. Всякий раз ему чудились доносящиеся оттуда голоса и движения, и он оставил дверь открытой, чтобы точно видеть, что в комнате ничего не происходит. И вот теперь, окинув ее пространство беглым взглядом, он удивленно остановился.

Манекены не только изменили свои места, но, что самое странное, оказались переодеты. И если раньше на них были темные плащи, то сейчас их наряды напоминали каталог моды шестидесятых-семидесятых годов.

Они стояли, словно пассажиры, поджидающие автобус, в непринужденных, но закрытых позах, а их пластиковые блестящие лица были обращены к окну, будто бы бросая немой вызов человеку, смотрящему из окна в доме напротив.

Интересно было бы встретиться с ним и расспросить, кто это здесь так развлекался, но у Коли и без того хватало вопросов.

Шутливо помахав в окно, он поспешил дальше по коридорам, чтобы успеть вернуться к себе до прихода Люси и ничего не объяснять. Иначе сестра снова назовет его параноиком и не воспримет его рассуждения всерьез.

Перед дверью в квартиру Таты он остановился и постучал. Немного обождал и заколотил снова, чтобы удостовериться, что ее точно нет дома.

Квартира действительно оказалась пуста, в этом он смог убедиться в следующие десять минут, обойдя каждую комнату и заглянув под каждую кровать, за каждую штору и проверив каждый шкаф.

Более того, обследовав все, Коля не обнаружил ни следов поспешных сборов и стремительного бегства, ни следов борьбы, что он тоже интуитивно допускал.

Чашки после их вчерашнего чаепития были вымыты, на кухонном столе остался лежать блокнот.

«Я не разговариваю не потому что не могу, а потому что не хочу. Писать тем более», – еще раз перечитал он.

Связано ли ее исчезновение с его посещением и их разговором?

Но что такого он, собственно, сказал? Обвинил, как бы выразилась сестра, в меркантильности? Ну и что с того? Какое вообще Тате дело до его мнения?

Коля подозревал, что разгадка данного происшествия, скорее всего, связана с Корги.

Он не пришел на обед, а Тата уехала. Что-то наверняка объединяло эти два события?

Коля тихо вышел из квартиры и закрыл дверь. Ему не хотелось, чтобы кто-то знал, что он заходил к ней, однако, не успел он сделать и пары шагов, как позади него раздался резкий инквизиторский оклик:

– Что ты здесь делаешь?

Козетта стояла внизу лестницы, между четвертым и третьим этажами, и смотрела испепеляющим взглядом.

– Ищу Тату, – честно признался Коля, потому что любые отмазки прозвучали бы нелепо.

– Зачем?

– Странно, что она уехала.

– А тебе какое дело?

– Просто. Волнуюсь.

– С чего бы? – продолжала допрос повариха.

– Мы в некотором смысле подружились.

– В каком это некотором?

Ее требовательность отрезала пути к отступлению.

– Общались, разговаривали…

– Разговаривали? С Татой?

– Я так образно выразился. – Почувствовав себя загнанным в тупик, Коля перешел в наступление: – А почему она так неожиданно уехала?

– Она мне не докладывала.

– Но вы наверняка знаете, что происходит.

– А происходит то… – Козетта выдержала многозначительную паузу. – …То, что Олегу Васильевичу становится хуже и некоторые решили воспользоваться его беспомощностью.

Коля задумался. Какой смысл ссориться с умирающим человеком, если в дальнейшем рассчитываешь на его благосклонность?

– Вы имеете в виду Корги? – нарочно спросил он, надеясь на бо́льшую откровенность, но Козетта лишь передернула плечами и недовольно пробурчала:

– Все вы тут хороши. Будь у меня развязаны руки, я не церемонилась бы. Но в отличие от остальных я слишком уважаю и ценю Олега Васильевича, чтобы пренебрегать его волей. Только беспрекословное послушание способно искупить наши грехи.

Она поднялась на несколько ступенек и понизила голос:

– Еще раз увижу на этой стороне – пеняй на себя!

На обратном пути, проходя мимо комнаты с манекенами, Коля остановился. Он не сомневался, что оставил дверь нараспашку, но теперь она оказалась закрытой. После него здесь определенно кто-то побывал. Он прислушался, но все было тихо. Даже слишком. Обычно в дневные часы шум улицы, проникая через разбитые стекла, здесь никогда не смолкал. А сейчас стояла объемная, пустая тишина, тревожная и необъяснимая.

Коля решительно распахнул дверь и оторопел. Все манекены, переместившись из центра комнаты, выстроились вдоль стен на одинаковом друг от друга расстоянии. Как такое возможно? Он отсутствовал от силы пятнадцать-двадцать минут. Да и зачем кому-то понадобилось играть в подобные игры? Для чего? Чтобы напугать его? Удивить? Выбить почву из-под ног? Внушить неуверенность? На такое был способен только Корги. Он единственный, кто спокойно сюда приходил, да и управиться настолько быстро, передвигая манекены, мог только молодой крепкий парень.

– Эй! – крикнул он в пустоту. – Давай выходи! В чем прикол?

Его голос, прокатившись по коридорам, но ничуть не потревожив давящей тишины, затих слабым эхом вдалеке. Никто не откликнулся, и ничего не произошло.

И все же Коле вдруг стало не по себе. Как если бы он допустил, что манекены могут оживать и передвигаться сами. Ему снова захотелось ударить их, как тогда, в первый раз. Однако прежней решительности и самонадеянности в нем больше не было.

Признаться себе, что бежит от собственных фантазий, он не мог, поэтому прямиком отправился к Корги. Сейчас он даже рассчитывал застать там сестру.

Пускай она уже выбирает, на чьей она стороне. Пусть вспомнит, зачем и с какой целью они сюда приехали, очнется, одумается, придет в себя. Они же с ней практически единое целое. Брат и сестра, двойняшки. Они чувствуют и понимают друг друга как никто другой. Люся не может отстраниться от него настолько, чтобы оборвать эту связь. Если только Корги не воздействовал на нее некими психологическими методами: загипнотизировал, внушил, подчинил себе. Такое бывает. Как, например, произошло с их матерью, ищущей успокоения души и подтверждения собственной значимости. Открытым сердцем легко манипулировать. Пообещать человеку любовь, возвысить его, окружить вниманием и заботой, а потом использовать в любых корыстных целях.

А если это так, в чем Коля все сильнее убеждался, то сестру нужно спасать. И чем скорее, тем лучше, потому что, если Корги вознамерился заполучить наследство Гончара через нее, он сделает все, чтобы рассорить их и разъединить.

Он нашел его в спальне спящим поперек кровати. Тихо подошел и встал, разглядывая. Лицо напряженное, бледное, губы сжаты, ресницы едва заметно подрагивают, словно там, во сне, с ним происходило нечто неприятное. Коля мог бы схватить его прямо сейчас, швырнуть на пол и придавить. Потребовать, чтобы он оставил Люсю в покое, и втолковать, что все эти психоделические игры вроде парада манекенов с ним не пройдут. Заставить объяснить, что они все тут затеяли и почему уехала Тата, но, заметив раскиданные по полу альбомные листы с рисунками, поднял один.

На нем была изображена Люся, сидящая на подоконнике с книгой в руках. Ее голова склонилась к книге, однако взгляд исподлобья направлен вперед, а на губах застыла легкая улыбка. Казалось, она вот-вот рассмеется и скажет: «Я не слышала, как ты вошел».

Красивый, четкий, очень точный рисунок. И Люся на нем настоящая и живая, красивая – не с художественной преувеличенностью, а такой, какой она была на самом деле. Восхитившись в глубине души способностями Корги, Коля собрал еще несколько рисунков. И на каждом сестра – в разных позах, ракурсах, с совершенно различным выражением лица и настроением.