– Клянусь, если я скажу хоть слово…

– …пусть тогда мой самолет разобьется, а тело мое не опознает даже мать.

Я покорно повторил за ней клятву. Мой самолет никогда не разобьется.

– Ну вот. Вы первый человек, который это узнает. Мы живем на электроне.

– Где? – поразился я.

– На электроне. А солнце – проток.

Я невольно рассмеялся. Лиля спокойно взяла яблоко и откусила его.

– Смейтесь, смейтесь. На вашем месте каждый поступил бы так же.

– Но как вы пришли к такому выводу? – спросил я, вволю насмеявшись, благо на это мне было дано разрешение.

– Это уже частности. Не исключена возможность, что наша солнечная система – это атом, который входит в состав пепельницы, стоящей на столе какого-нибудь великана. А этот великан сидит в мягком кресле, читает газету, тычет окурки в пепельницу и даже не подозревает, что в ней копошатся миллиарды солнц и планет, на одной из которых находимся мы с вами. И мы никогда не увидим ни этого великана, ни даже его пепельницы – потому что человеческий глаз не замечает ни маленького, ни большого. Впрочем, «большое» и «маленькое» – понятия относительные, которые осознаются только в сравнении. Так же точно, может быть, есть жизнь и на нейтронах, которые мы разгоняем. А почему и не допустить такой возможности? Вы уверены, что все мыслящие существа должны иметь рост полтора метра и температуру тридцать семь градусов? Вы уверены, что микробы не мыслят?

– После беседы с вами – нет.

– Не нужно иронизировать. Я этого не люблю.

– Я и не думал. Этого открытия хватит и на десяток гениев.

– Опять? Идемте домой.

На лестнице был переполох: трое дружинников с торжеством тащили упирающегося шкета в папахе на улицу. Физиономия была у него черная, как у негра. Он пытался прорваться в рай через котельную.

Лиля жила далеко, и я возвращался последним трамваем. Всю дорогу, я смотрел в окно невидящими глазами и улыбался. Таких девушек мне еще не приходилось встречать. Открыть жизнь на электроне! Смешно… И руки цепкие, как у гимнастки. В темном подъезде я все-таки поцеловал ее. Получилось быстро и грубо, так как я думал, что Лиля будет сопротивляться. Но она только сказала:

– Ничего приятного не нахожу. Пошло.

– Но гении тоже целовались, – возразил я.

– К сожалению.

За окном гнулись деревья из синих искр. Кондукторша в ватнике и плаще, похожая на кочан капусты, подозрительно смотрела на меня, очевидно принимая за пьяного. А мне хотелось сделать ей что-нибудь приятное, доброе. Купить билет, что ли?