—      Это ужасно! — говорила она, возбужденно сверкая глазами. — Это добром не кончится. Однажды они убьют друг друга из-за меня. — И она заламывала руки, немея от счастья. — Оба гениальны, — говорила она. — Бранд — горячий, порывистый и необузданный! Сама стихия — полыхающее, всепожирающее пламя! Вольбек! В нем что-то демоническое. Он утончен, слаб и нежен. Сплошной клубок нервов, напряженных, вибрирующих, как тетива. В моем сердце для обоих хватит места! Я хочу помочь обоим!

Фру Друссе всегда стремилась помочь кому-нибудь. В чем заключалась эта «помощь», она и сама толком не знала, но была убеждена, что жертвует собою во имя сына, живущего где-то в Америке, хотя он вполне справлялся со своей топкой без ее помощи. Она обладала удивительной способностью делать вид, что невыразимо страдает во имя других и с удивительной стойкостью сносит свои страдания.

Ее любовь к Бранду и Вольбеку, безусловно, была по-настоящему серьезной. Никто не мог оставаться равнодушным, когда, возбужденная, сияя глазами, она называла притвору Бранда «трепетным, всепожирающим огнем», а шельму Вольбека — «вибрирующей тетивой». Оба друга доставляли ей счастье. Они извлекали немало пользы от дружбы с ней.

Для меня загадка, почему она обратилась именно ко мне, когда ее стала тревожить судьба Бранда. Быть может, потому, что я тоже художник. Мне же это причинило массу неприятностей, втянуло в некрасивую историю.

Как-то фру Друссе прислала мне письмо, просила навестить ее. Она хотела обсудить нечто очень важное, в чем я, как художник, могу помочь ей. Дело не терпит отлагательств. Незадолго до этого я продал ей небольшую картину. Может, она повредила ее, протирая моющей жидкостью или чем-либо другим, и теперь хотела посоветоваться, как привести картину в порядок. Но исключено, что она намеревалась купить чью-то картину и хотела знать мое мнение. Мне и в голову не приходило, что она станет говорить со мной обо всех сложностях ее отношений с Брандом.

Я шел к ней, не подозревая ничего дурного. Знай я тогда, в какую историю влипну, я бы, конечно, постарался увильнуть от встречи.

Глава 4

Писательница фру Сильвия Друссе жила в старом доме в переулке Фиулстреде. Комнаты ее были низки и темны, завалены всем тем, чем дамы, служительницы искусства, обычно считают нужным окружать себя. На стене висели посмертные гипсовые маски Данте и Бетховена. Девушка с берегов Сены, гитара с развевающимся бантом. На этой гитаре покойный Друссе аккомпанировал себе, когда распевал: «Сатана там правит бал! Ха-ха!»