— Как это получилось? — спросил Стасик.

— Я не видел. Услышал, как плеснуло… только тогда…

— А ты?

— И я не видела, — сказала Марина. — Видела, как Боря нырнул. Я думала, он свалился.

— Может, плот сильно наклонили?

— Не наклоняли. Плыли спокойно. Мы ничего… Мы не виноваты.

— Но ведь кто-то виноват? — заявил Шурик. — Так не бывает, чтобы никто не виноват.

— Мы гребли… — сказал Борис и кивнул в сторону Лжедмитриевны. — Она сидела… Она все видела.

Лжедмитриевна молчала, и на сей раз молчание ее было непонятно всей группе.

— Самый ценный рюкзак, — сказал Стасик. — Пускай бы любой другой. Я, конечно, тоже виноват. Но и вы могли сообразить — привязать!

— Любой другой сразу бы не утонул, — сказал Шурик. — А в этот, как нарочно, все банки напихали.

«А он нечаянно попал в точку, — подумал Алексей Палыч. — Не «как нарочно», а просто нарочно… Она сама уложила… А ведь по логике, при переправе самое ценное надо разделить, а не складывать в одно место».

Алексей Палыч понимал, что Лжедмитриевне придется прекратить поход и, значит, его цель будет достигнута. Но нельзя сказать, что он очень радовался в эту минуту. Он видел расстроенные лица ребят, их растерянность. Ребят было жалко. Алексей Палыч слегка раздваивался. Если бы была такая возможность, он сам сейчас нырнул бы за рюкзаком. Это лишний раз доказывает, что Алексей Палыч не был человеком железной воли, не умел идти к цели по прямой, что вообще-то не так и плохо, ибо люди, идущие к цели прямолинейно, не всегда смотрят, кто попадается им под ноги.

Ребята не решались обвинить Лжедмитриевну вслух. Они молчали. Молчание затягивалось, и становилось ясно, что на сей раз одним словом ей не отделаться.

Шурик продолжал затягивать петлю.

— Кто укладывал рюкзак на плот?

— Елена Дмитриевна, — сказала Марина.

Алексей Палыч, видевший уже на горизонте станцию, электричку и благополучное возвращение в Город, попытался смягчить обстановку.

— По-моему, — сказал он, — в данной ситуации это не имеет особого значения. Произошел несчастный случай. Нужно искать выход.

Ему никто не ответил. Молчание становилось уже совершенно невыносимым, оно грохотало в ушах сильней барабанов.