Эдуардо думал направиться к южному берегу Восточного Фолкленда. Весь остаток дня он потратил на приведение в порядок снастей и парусов, чтобы отвести корабль к островам, а ветер к тому времени сменился на северо-западный. Из-за избытка парусов корабль сильно сносило с курса, а крен на правый борт иногда был так велик, что волны накатывали на палубу. Баркас, оборвав веревки, которыми был привязан, стал носиться по палубе, тараня мачту у основания. В конце концов его смыло за борт.

— К тому времени я уже так вымотался, — сказал Эдуардо, — что больше ничего не мог делать.

Он полагал, что скорость ветра, вероятно, достигала ста километров в час.

— Ветер обрывал паруса, но мне уже было все равно. Я ужасно устал. Не помню уже, как я пристегнул себя к койке. Помню только, что позже проснулся от жутких ударов о корпус, грохота волн и треска ломающегося дерева, завывания ветра. А еще было ощущение, что корабль тянет вниз, как будто он тонет. Но мне было безразлично. Было плевать на все. Хотелось одного: натянуть одеяло на голову и заснуть навеки. Я, как зверь, забился в темную нору умирать. Понимаете? Я хотел вернуться в небытие. То был конец.

Какую часть его истории я узнал той странной ночью, а сколько потом дополнилось из обрывков во время долгого обратного пути к «Айсвику», я теперь уже не могу сказать наверняка. Все три мачты, переломившись, свалились за борт и, мотаясь на привязи вант, бились о корпус с такой силой, что Эдуардо опасался пробоин. Прошло несколько дней, прежде чем буря утихла, и он нашел в себе силы обрубить канаты топором, освобождая обломки рангоута. Наконец он смог спуститься на батарейную палубу и, приладив блоки, поднять крышку люка. Ужасная вонь экскрементов, и людей, и животных, поднявшаяся из недр черного трюма, была невыносима, и он бы вырвал, если бы было чем. Тела лежали по всему трюму, там, где их свалила предсмертная слабость. Живых не было никого, а если бы и были, при тех обстоятельствах он все равно не смог бы их спасти.

Было достаточно трудно определить, до какой степени повредилось сознание этого человека в результате пережитых испытаний. Грязь его тела, исходящая от него вонь, спутавшиеся волосы и борода, направленный в никуда взгляд и его нескончаемый монолог… Думаю, следовало учесть, что никто не смог бы, живя над кучей замороженных трупов, сохранить нетронутым свое душевное здоровье. Тем более что мы видели доказательства того, что он туда спускался и рубил лед, чтобы добраться до овец, а поскольку к человеческим телам подобраться было легче, он также рубил и их конечности.