Но то, что он выжил в течение двух с половиной лет, в одиночестве, с исчезающе малой надеждой на спасение, нужно было признать поразительным фактом, независимо от того, как это ему удалось. По этой причине, а не из-за опасений возможных последствий политического характера, я согласился с предложением Айана никому не рассказывать об ужасающем грузе корабля.

Это было уже после того, как Айан открыл трюм и обнаружил, что Ангел Боргалини мертв. Он застрелился. Так мне сказал Айан, но можно ли этому верить? Мне Ангел не кажется человеком, способным на самоубийство. Я был в кладовке, мы с Эдуардо осматривали запасы, когда Айан спустился, чтобы заглянуть в трюм. Если бы тогда и прозвучал выстрел, я бы его, скорее всего, не услышал.

Так это было или нет, но одно не вызывает сомнений — его смерть избавляла всех от множества проблем, и именно по этой причине я согласился молчать о подлинной цели рейса «Андроса» и том, что было в его трюме.

Перед тем как отправиться в обратный путь, Айан вынул миниатюрную фотокамеру и стал снимать Эдуардо крупным планом и каюту, в которой он прожил более двух с половиной лет. Потом на ходу сделал несколько кадров обледенелой палубы и, спустившись на лед, сфотографировал «Андрос» со всех сторон, в том числе с таких точек, откуда было видно, как его ограждают вмерзшие айсберги. И в конце, для протокола, как он сказал, сделал несколько снимков трупа Карлоса, лежащего под носом корабля. Он даже расстегнул на нем куртку и задрал свитер, чтобы сделать крупным планом фото раны, которая стала причиной его смерти. Затем, подкрепившись горячей овсянкой с тюленьим мясом — лучшим из того, что мы наскребли в кладовке, мы пустились в обратный путь вокруг айсберга по нагромождению вздыбленных льдин к тому месту, где Ангел с Карлосом оставили снегоход.

Дорога отнимала много сил, идти было тяжело, и в самых трудных местах приходилось помогать Эдуардо. Он не проявлял никакого интереса к тому, куда мы его ведем, и к постоянным остановкам Айана после того, как мы отыскали свои санки, чтобы определять с помощью его маленького приемника направление сигнала от радиомаячка, прицепленного им к снегоходу. Похоже, наша поддержка и надежда на скорое возвращение в общество людей, неожиданно сменившие бесконечное одиночество и приближение неизбежной, страшной смерти притупили остроту его умственного восприятия. Он в некотором смысле отключился — слова продолжали литься из него потоком, но значительная их часть теперь была бессмысленной. Кроме того, возрастала его беспомощность, что настораживало, если вспомнить его поведение при внезапном появлении ненавистного ему человека.