Дождь, не ослабевая, шел всю ночь.

Когда пришел тусклый свинцовый рассвет, они увидели затопленную местность: огромное мерцающее озеро с островами более высоких участков, откуда стекала вода; торчащие кроны акаций походили на спины китов.

— Неужели он никогда не прекратится? — прошептала Сантэн. Зубы ее неудержимо стучали, а холод словно проник в чрево, потому что младенец начал протестующее толкаться.

— Пожалуйста, пусть он перестанет.

Бушмены терпели холод так же стоически, как и все прочие лишения. Дождь и не думал притихать: он только усилился и скрыл все окружающее за стеклянным занавесом.

И вдруг он перестал. Внезапно, сразу: вот он падал сплошной стеной, а вот исчез без следа. Свод низких темных туч раскололся, облака сползли, как кожица со спелого плода, и показалось чисто промытое голубое небо, сверкнуло ослепительно яркое солнце, и Сантэн в который раз поразили контрасты этого дикого континента.

Еще до полудня жаждущая земля выпила все выпавшие на нее осадки. Наводнение минуло без следа. Только в котловине от края до края блестела сернисто-желтая вода.

Но земля очистилась и стала яркой.

Пыль, облеплявшую каждый куст и каждое дерево, смыло, и Сантэн увидела зелень — а ведь ей казалось, что в этой тусклой, львиной масти земле зелени вообще не может быть! Земля, еще влажная, приобрела цвет охры, и оранжевый, и красный; радостно пели маленькие пустынные жаворонки.

Пожитки выложили на солнце, и те сохли, от них шел пар. О’ва не мог удержался и снова станцевал.

— Духи звезд открыли нам дорогу. Они наполнили водой колодцы на востоке. Готовься, Х’ани, мой пустынный цветочек: мы выступим до рассвета.

* * *

В первые же дни пути они оказались в новой стране, настолько иной, что Сантэн усомнилась, все ли еще она на том же континенте. Древние дюны слежались и превратились в невысокие холмы, на которых существовала изобильная растительная жизнь.

Леса мопани и высоких киаат (моквы), перемежавшиеся с почти непроходимыми зарослями бумажного дерева, поднимались по краям возвышенности, где выветренные гребни дюн сравнялись с общим ландшафтом. Время от времени на глаза попадались то гигантская серебристая терминалия, то тысячелетний баобаб, возвышавшиеся над остальным лесом на добрых семьдесят футов.

В долинах покрытые пахучими золотистыми травами пространства с разбросанными по ним плоскими кронами жирафовых акаций казались ухоженными парками. Здесь, в низинах, дождем насытились все самые мелкие впадинки: земля буквально бурлила жизнью, в воздухе стоял несмолкаемый гомон птиц.

Среди желтых трав кое-где пробивались тонкие нежные побеги свежей зелени. Словно по мановению палочки доброго волшебника, на земле запестрели целые полянки диких цветов — голубых маргариток и белых ландышей, ярких гладиолусов и десятков других, большую часть которых Сантэн даже не узнавала, что не мешало ей ошеломленно восторгаться их красками и хрупкой красотой, заставившей вновь дивиться невероятной плодоносности Африки. Насобирав цветов, она сплела из них два венка. Один она надела Х’ани на шею, и старая бушменка со счастливым видом стала прихорашиваться, будто невеста.