— Все смертные оковы разрушены, все смертные долги прощены, — продолжал Борс. — Не добыча, не честь, не огромная известность, но восторг и предчувствие Божества. Вот она, слава. — Он набрал в рот вина, проглотил, утер губы. — Но ты и сам знаешь эту радость, так же как я. Только попробуй возразить, и я назову тебя лжецом.

— Слава — это всего лишь миг, который можно познать лишь в аду.

— Очень может быть, но только что еще в мире сравнится с этим? Деньги? Известность? Власть? Любовь женщины? — Он засопел. — Миг, да, но стоит хоть раз увидеть его свет, как все остальное покажется мрачным.

Мрачность Тангейзера имела иные причины.

— Пытаться поймать этого мальчишку — все равно что пытаться ловить вшей на чужом лобке. Противно, рискованно — и никакой надежды на успешное завершение.

— Вши обычно сами тебя находят… Хотя мальчишка этот был к нам еще ближе. — Борс сделал очередной чудовищный глоток и протянул мех Тангейзеру, который отрицательно помотал головой. — Так мы отправляемся в Калабрию? — спросил Борс. — А прекрасные нежные дамы едут с нами?

— Помолившись Марии Филермской, Карла решила, что ее место здесь, в Эль-Борго. Божественное провидение, милость Божья отныне направляют ее по жизни. Она принесет себя в жертву больным или какая-то глупость в этом же духе. — Он махнул рукой. — Это вкратце.

— Ну, с провидением не поспоришь, — сказал Борс. — Только я правильно помню, что фунт опиума помог ей проскользнуть в двери Лазаро?

Тангейзер и сам прекрасно помнил. Мотивы, которые двигали им тогда, сейчас самому казались совершенно неясными.

— Я спросил, обязана ли Ампаро остаться среди этого торжества теократии?

— И?

— Ампаро вольна делать то, что считает нужным.

— Что ж, это точно хорошая новость, — заметил Борс. — Все довольны вроде бы, ты сможешь уехать с чистой совестью, прихватив с собой сумасшедшую девчонку.

Тангейзер нахмурился.

— Если бы я хоть раз услышал глас Господень, это было бы большим облегчением.

— Так, значит, ты недоволен.

Тангейзер посмотрел на залив. Сент-Эльмо с самого рассвета осыпали пулями стрелки и ядрами — пушки. Время от времени розовые лучи заходящего солнца поблескивали на шлемах и нагрудниках за пыльной завесой. Где-то за этой кучей булыжников Орланду ди Борго впервые пробовал на вкус войну, если, конечно, он дожил до сего момента.

— Мне кажется неправильным бросать дело на полдороге, — сказал Тангейзер. — И особенно поворачивать назад в самом конце.

— Ну ты и раньше получал оплеухи. Синяки проходят.

— Мальчишке забили голову глупыми сказками.