Хай смотрел, пока лес не скрыл отряд из виду, потом, чувствуя себя очень одиноким, пошел туда, где на соломенной постели в углу палатки Хая умирал царь-раб.

В усиливающейся жаре утра резко разносился гнилостный запах раны, похожий на смрад болот или давно погибшего животного.

Старуха-рабыня обкладывала тело венди компрессами, пытаясь сбить жар. Она подняла голову и, отвечая на вопросительный взгляд Хая, лишь покачала ею. Хай присел рядом с подстилкой и коснулся кожи царя. Она была сухой и горячей, Манатасси бредил.

– Пошли за надсмотрщиком, – раздраженно приказал Хай. – Пусть снимет цепи.

Лихорадка поразительным образом съедала плоть с огромного костяка пленника, под кожей проступали кости, лицо сморщивалось, кожа меняла цвет, становясь из сверкающе-лиловой сухой, пыльно-серой.

Рана в паху раздулась, стала горячей и твердой, покрылась дурно пахнущим струпом, из которого медленно сочилась водянистая зеленовато-желтая жидкость. Казалось, жизнь в царе-рабе затухает с каждым часом, тело становилось все более горячим, рана разбухала и уже была размером с мужской кулак.

На следующий день в полдень Хай в одиночестве вышел из лагеря и поднялся на холм, где мог быть наедине со своим богом. Здесь, в долине большой реки, солнечный бог, казалось, присутствовал повсюду, и его обычно приятное и теплое внимание становилось угнетающим. Он словно бы заполнял все небо, бил по земле своими лучами, как кузнец – молотом по наковальне.

Хай произнес вступительную молитву, но кое-как, бормотал строки небрежно, потому что сердился на своих богов и хотел, чтобы они знали о его неудовольствии.

– Великий Баал, – он опустил более пышные титулы и сразу перешел к сути своего протеста: – Следуя твоему несомненному желанию, я спас человека, отмеченного тобой. Я не сетую, не подвергаю твою волю сомнению, но должен сказать, что это было нелегко. Мне пришлось многим пожертвовать. Мое положение верховного жреца Баала при царском дворе пошатнулось. Конечно, я пекусь не о себе, а лишь о своем влиянии твоего посланника и слуги. То, что вредит мне, вредит и преклонению перед богами, – злорадно сказал Хай: это несомненно привлечет их внимание. Хай чувствовал, что поступает правильно. Пора кое о чем заявить и укрепить нити взаимных обязательств. – Ты знаешь, что ни одно твое веление не было для меня слишком трудно, я с радостью подставлял плечо под любое бремя, какое ты на меня возлагал, ведь я всегда верил в твою мудрость и справедливость. – Хай замолк, чтобы перевести дух и поразмыслить. Он сердился, но не хотел распускать язык. Он оскорбил царя, не стоит оскорблять и богов. И жрец приступил к заключительному обращению: – Однако в случае с этим отмеченным божественным знаком варваром у меня нет такой уверенности. Я спас его дорогой ценой – но зачем? Неужели теперь он должен умереть? – Хай снова помолчал, чтобы бог усвоил вопрос. – Покорнейше прошу тебя, – добавил жрец ложку меду, – растолковать мне, твоему самому внимательному и покорному слуге, твои намерения.