Старик поднял руку, готовясь прервать видеосвязь, но детектив его опередил.
– Последний вопрос, мистер Баррен.
Старик колебался, и Бен-Рой тоже, выбирая вопрос. Может быть, снова спросить о Розетте? Или прижать его с секс-трафиком? Или поинтересоваться по поводу лежащего сложенным в его кармане списка египетских компаний? Но вместо этого, сам не зная почему, он сделал обманный бросок.
– Как вы полагаете, организация «План Немезиды» имела какое-то отношение к смерти вашей жены?
Два дня назад обманный финт Зиски застал врасплох Геннадия Кременко. С Барреном получилось по-другому. Старик метнул с экрана разъяренный взгляд, лицо исказилось от ярости, грудь тяжело вздымалась.
– Вышвырните его оттуда, – пробормотал он, и экран погас.
В то время как Бен-Роя выпроваживали из гостиничного номера, где он вел разговор с Натаниэлем Барреном, Халифа ждал встречи с Иман эль-Бадри – той женщиной, с которой восемьдесят лет назад так жестоко обошелся Самюэл Пинскер.
Детектив приехал в деревню два часа назад и к этому времени рассчитывал быть на обратном пути в Луксор или уже дома. Но, подойдя к жилищу Иман, постройке из сырцового кирпича с прилепившейся к ней голубятней, увидел дюжину одетых в черное женщин, ждущих в очереди под доносившиеся с заднего двора крики осла. Сария сказал, что жертва Пинскера стала праведницей и женщины приходили к ней за благословением.
В других обстоятельствах Халифа показал бы свой значок и прошел первым. Но инстинкт подсказал ему, что в данном случае проявление власти недопустимо. Позвонив Зенаб и предупредив, что вернется позже, чем предполагал, он занял место в конце очереди и, уважая стыдливость женщин, старательно избегал встречаться с ними глазами. В дальних деревнях к этому относились очень серьезно.
Наконец через два часа, когда он докуривал десятую сигарету, женский голос позвал его в дом. За Халифой очередь никто не занимал. Он поднялся, отряхнул брюки и пригладил волосы – в таких случаях не пристало пренебрегать своим внешним видом, хотя и идешь на встречу со слепой. Он раздвинул штору из бусин и оказался внутри.
Помещение меньше всего напоминало то, в котором израильский детектив только что допрашивал Баррена. Ни электричества, ни ковров, ни украшений, ни модной мебели. Вместо этого земляной пол, голые стены из саманного кирпича и почерневший от дыма деревянный потолок. Дверь в глубине вела из жилого помещения во двор. Единственная керосиновая лампа едва освещала комнату, нисколько не тревожа тени по углам. Что же до мебели, то ее вовсе не было, кроме двух придвинутых к боковой стене простых деревянных лавок. На правой, привалившись спиной к кирпичам и скрестив ноги, сидела древняя, похожая на куклу старуха. Вся она, кроме сильно сморщенного лица, была скрыта под черной джеллабой судой – традиционным одеянием египетских крестьянок, – поэтому трудно было сразу определить, где кончается ее тело и начинается темнота.