— Со дна песок вычерпнули.

Весть моментально облетела караван, и бойцы на разных языках хмуро обсуждали тревожное известие: прошли пустой колодец…

Степь дышала зноем и сушила все живое. Легкий ветерок тихо мел струйки песка по утрамбованной глине, твердой как камень. И не было ей ни конца ни краю, лежала она огромным сплошным пространством…

5

5

Только к концу другого дня, бесконечно длинного и, как казалось, особенно знойного, передовые всадники подошли к степному колодцу.

Острые глаза аксакала сразу приметили запущенность и угрюмость пастушьего стана.

Около него не имелось обычной мазанки, стоял лишь покосившийся невзрачный шалаш, сооруженный из редких жердей и почерневших на солнце и запыленных стеблей боялыча и янтака, перевязанных полуистлевшей веревкой. В шалаш давно не ступала нога человека, только ветер теребил пучки связанной колючей травы…

На площадке у колодца даже обычного гороха овечьего помета не видать. Выдолбленная колода рассохлась и лопнула. Видно, пастухи, кочующие по Устюрту, давно обходили стороной заброшенный колодец или вовсе забыли о нем, как забывают и выбрасывают старый, отслуживший свой век, облезлый тельпак[21].

Круглов и Токтогул первыми достигли пастушьего стана, соскочили с лошадей. Токтогул стал разматывать веревку, крепить кожаный бурдюк. Круглов перегнулся в глубину. Потом привстал и попятился назад, кривя вспухшие и потрескавшиеся губы:

— Там опять… ничего!..

Токтогул, расправив бурдюк, стал опускать его в глубину. Подъезжали и подъезжали уставшие и разморенные зноем бойцы, глотая густую, липкую слюну, воспаленными глазами следили за каждым движением Токтогула.

Крик отчаяния вырвался из десятков глоток, когда Токтогул вытащил сухой и пустой бурдюк.

— Завели нас в гиблое место! — крикнул нервным, срывающимся голосом обросший красноармеец, сидевший на гнедой лошади. — Поморят до смерти без воды! А сами золото увезут.

— Заткнись, — оборвал его Круглов.

Токтогул трижды опускал бурдюк и доставал лишь сухой песок и камешки. Колодец давно иссяк. Красноармейцы обступили и, толпясь, заглядывали в черную глубину и собственными глазами убеждались, что воды на дне нет… Жажда судорогой сжимала горло.

Рядом с командиром восседал на своем коне Жудырык. Полуприкрыв глаза, он, казалось, был погружен в свои думы, хотя чуткое ухо старого охотника не пропустило ни одного слова. Ни единым движением аксакал не выдал своего волнения. Он знал, что именно к нему сейчас обратится командир, и мысленно готовился сказать ответ. Устюрт есть Устюрт, эти степи пострашнее Каракумов, пострашнее Черных Песков. Колодцы всегда капризничают, как молодые жены, вода в них то приходит, то уходит. Все это можно сказать, но разве таких слов ждут от проводника каравана? Ждет командир, ждут сотни красных воинов, ждут раненые, и даже, казалось, лошади смотрят вопросительно большими умными глазами.