— А что вы скажете о его астрологах? — спросил Грегори. — Им явно не понравится появление кого-то со стороны, кто ищет сближения с их клиентом, тем более что, я уверен, они тоже туда попали с чьей-то подачи.

— Да, это действительно проблема. Знаете, нужно самому все увидеть своими глазами, чтобы поверить в низость натур, составляющих ближайшее окружение Гитлера, их ревность друг к другу и завистничество. Вам придется рассчитывать только на себя, я не могу вас представить ему в качестве мага и волшебника первой величины, боюсь, что он по своей подозрительности или по наущению лизоблюдов сразу и наотрез откажется с вами встречаться.

— Тогда не лучше ли мне будет отправиться к нему в каком-то ином качестве, а потом вдруг сделать какое-нибудь неожиданное предсказание, которое сбудется через несколько дней. Если, разумеется, Малаку мне его обеспечит.

— Неплохая мысль, Саллюст. Вы, оказывается, большой хитрован.

Геринг поднял бутылку из ведерка и, увидев, что она пуста, опустил обратно.

— Думаю, новую заказывать не стоит. Мы на сегодня достаточно поговорили и, как мне кажется, договорились до дельных мыслей. Чем больше я думаю о вашем плане, тем больше он мне импонирует. В нем есть какая-то изюминка. Сейчас уже пора спать, но нам с вами надо поразмыслить хорошенько о том, как вам стать новым любимчиком у Адольфа. Поговорим об этом завтра.

Когда Грегори добрался до комнаты, где они с Малаку разместились, он обнаружил чернокнижника спящим и решил не будить его. Утром он поведал Малаку о том, что с ним случилось, и закончил рассказ о предложении Геринга послать их в ставку Гитлера.

Глаза Малаку загорелись от возбуждения, словно угольки.

— Я знал, знал, что произойдет нечто в этом роде. Звезды предсказали мне это, а звезды никогда не лгут.

— А вам не страшно, Малаку, встретиться с ним лицом к лицу и попробовать убедить его сделать нечто такое, что может ударить бумерангом по нам самим? — поинтересовался Грегори. — Мне, кстати, не стыдно признаться в том, что я испытываю некоторую робость.

— Да, конечно, есть такое. Но я и не скрывал от вас, что жизни наши подвергнутся смертельной опасности. В конце апреля нам предстоит пережить очень черный период, но у меня есть надежда на то, что мы его переживем. И нынешний ваш проект у меня лично не вызывает никаких отрицательных эмоций, поскольку я убежден, что переживу Гитлера. Но после этого мой гороскоп становится неясным и загадочным. Там все сводится к тому, что мне грозит смертельная опасность от моего собственного душевного порыва. Кажется, я могу лишиться жизни, спасая кого-то. Но я-то сделан не из того теста, из которого лепят героев, я не слишком отчетливо представляю, как это я могу совершить благородный порыв. Поэтому, быть может, речь идет о какой-то нелепой случайности. Но бывает, человек успешно преодолевает такие периоды опасности с одним лишь увечьем или раной, как случилось с вами в Пенемюнде.