— Мой Бог! Уже за одно это я собираюсь вас расстрелять!

У Грегори от удивления отвисла челюсть.

— А разве вы не собирались меня так или иначе расстрелять?

Так же внезапно, как разгневался, рейхсмаршал откинулся на спинку стула, успокоился и покачал головой.

— Нет, не собирался. С какой стати? Вы храбрый человек, Саллюст, а мне по душе храбрецы. Ну что мне в том, что вы английский шпион? Один Господь знает, сколько уже на моей совести крови. Тысячи мужчин и женщин умирают в то время, когда мы с вами рассиживаем здесь. Что тут добавит еще один труп во всеобщей кровавой бойне?

Побледнев сильнее, чем если бы сейчас настал момент его кончины, Грегори сглотнул и произнес:

— Господин рейхсмаршал, я не знаю, как вас и благодарить за дарованную мне жизнь. Могу лишь сказать, что на вашем месте я бы сделал точно то же самое по отношению к вам.

Геринг кивнул:

— Да, я верю, что вы бы тоже так поступили. Но помните, что предлагать предательство мне — последнее и бессмысленное дело. Вы думаете, что никто не понимает, что наш фюрер безумец, что он привел Германию к краху? Все понимают. Но понимают и то, что в нем есть искра гения. Нет ни на йоту правды во всех этих россказнях, что он-де не более чем искрометный оратор, которого все мы, его окружающие, использовали в своих целях, чтобы дорваться до власти. Когда он пришел к власти, в Германии было восемь миллионов безработных. Его мозг и его дерзновенность спасли страну от коммунизма, вернули обратно к процветанию, к самоуважению ее граждан и к первостепенному статусу среди сильных наций. Не прибегай он к войне и к преследованиям евреев как к средству решения всех проблем, он бы вошел в историю фигурой, достойной подражания, великим правителем. А мы все, его слуги и исполнители, пришли к процветанию и сытости лишь в его тени. Другие, возможно, и способны на предательство, но я могу сказать твердо, что нет: это не для меня.

— Я ценю по достоинству вашу точку зрения, — с самым серьезным видом сказал Грегори, — и ваши чувства делают вам честь. И это при всем том, что вы дали мне понять, что в последнее время фюрер не отдавал должного вашей мудрости и вкладу, внесенному вами в дело величия Германии.

— Это совсем неудивительно, принимая во внимание неэффективность действий «Люфтваффе» в последнее время. У нас с ним время от времени случаются стычки на этой почве, причем все упреки и обвинения приходится выслушивать мне. Что меня по-настоящему удивляет — так это то, что он до сих пор не имеет преемника. А ведь Гиммлер, Геббельс, Риббентроп и Борман постоянно подзуживают его, чтобы он официально заявил об этом, но фюрер их не слушает. Может, это объясняется тем, что я больше, чем кто бы то ни было из них, сделал для поддержки его во время «борьбы», поэтому он и испытывает по отношению ко мне известную лояльность. Но я больше склоняюсь к мысли о том, что он боится публично заявить, что я впал в немилость потому, что если он это скажет, то союзники скорее будут вести переговоры со мной, чем с остальной сворой его приспешников, «вождей» нацизма.