Слишком поздно он лишний раз убедился в том, что за стенами бункера Граубер все еще располагал практически неограниченной властью и уже столько раз мог со своими гестаповскими клевретами похитить Грегори, когда тот возвращался ночью из бункера через темный город. Этот подонок терпеливо дожидался своего часа, когда его действия могут пройти безнаказанно.

От боли Грегори едва мог шевелить челюстью, но все же прохрипел:

— Ну ладно, поймал ты меня, а дальше что? Ты все же поосторожней, не забывай об отношении фюрера ко мне. Он ведь тебе пригрозил смертью в случае, если ты тронешь меня хоть пальцем. И он в любой момент может меня хватиться… А если меня нигде не найдут, значит, виноват ты. Придется тебе, мерзавец, поболтаться на веревке.

— A-а, этот уж мне маньяк! — сплюнул презрительно Граубер. — Ты что же, думаешь, мне до него сейчас есть дело? Довел Германию до позорного конца, себя погубил. С ним теперь все кончено. Он уже труп, хоть и шевелится, мельтешит.

— Пока что не труп. И память у него — что твоя энциклопедия. Он не забудет, что мы с тобой враги. Вот вернешься в бункер, и он сразу же отдаст тебя личной охране. Они с тобой живо разберутся, чтобы узнать, что ты сделал со мной…

Граубер визгливо засмеялся:

— Ах ты глупец. Почему, как ты думаешь, я не в форме, а в штатском? А потому, что я не собираюсь возвращаться в эту паршивую мышеловку, потому что сегодня же ночью меня уже не будет в Берлине. А завтра… завтра может быть уже слишком поздно.

Это презрительное заявление словно бы вбило последний гвоздь в крышку гроба Грегори. Он почувствовал, что его шансы уйти отсюда живым равняются шансам человека, засунувшего себе в рот дуло револьвера и нажавшего на спусковой крючок. Однако была еще какая-то — пусть и эфемерная — надежда на то, что Граубер все-таки побоится мести фюрера.

Теперь погасла и эта искра надежды. Но Грегори был уверен, что раз ему теперь уже терять нечего, можно напоследок и поиграть с Граубером в кошки-мышки.

— Понятно. Еще одна крыса бежит с тонущего корабля. Решил присоединиться к главной крысе-убийце, да? Только у тебя больше шансов найти общий язык с союзниками, чем с Гиммлером. Он ни твою шкуру не спасет, ни свою — тем более. Намерения у графа Бернадотта самые благородные, да только…

Наклонившись к нему, Граубер рявкнул:

— А ну выкладывай, что тебе об этом известно?

— Судя по тому, как развиваются события, Гиммлеру и ему подобным предстоит трибунал, его будут судить как военного преступника — об этом уже официально объявлено. Это, кстати, распространяется и на тебя, сволочь: поболтаешься на перекладине в пеньковом галстуке.