Отец торопил:

— Садись скорее!

Серый повернул голову и приветственно заржал. Но Юра был не в силах поднять ногу на подножку.

Еле шевеля губами, он прошептал:

— Уезжай! Я пойду пешком…

— Почему? Садись! Я тебе помогу!

— Не могу ни сидеть, ни лежать…

— Били?

— Ага! — кивнул Юра и, медленно переставляя ноги, двинулся по дороге к дому.

Отец ехал рядом.

— Ложись на линейку животом! — предложил отец.

Линейка чуть тащилась. Петр Зиновьевич сдерживал

Серого. Юра лег. Под палящими лучами солнца его рубаха и штаны присыхали к сочившимся ранам, и каждый незначительный толчок вызывал мучительную боль.

Куда ему до запорожца! Как девчонка, кричал. Позор! Нет! Он потом тоже не кричал. А Гоге он отомстит! Он возьмет велодок, подстережет Гогу и пристрелит!

Юра жестоко страдал от своей, как он думал, слабости, не зная, что от удара шомполом кричат и взрослые люди.

Лежать на линейке все труднее. Присохшая одежда вызывает страшную боль в ранах. Юра попросил отца остановиться и слез с линейки. Лучше он пойдет пешком. Потихоньку дойдет, отдыхая. Отец стегнул Серого и крикнул, что выйдет Юре навстречу.

Послышался цокот идущей широкой рысью пары лошадей. Графских рысаков, гнедых со звездой на лбу, Юра узнал сразу. Ему никого не хотелось видеть, и он повернулся к забору и стал внимательно рассматривать каменную кладку. Экипаж остановился у него за спиной.

— Мой милый, поздравляю с освобождением! — раздался голос Таты. — Благодари же скорее свою избавительницу — графиню!