Королева, откинувшись всем телом назад, задыхающаяся и ошеломленная, вцепилась в спинку кресла, отчаянно, изо всех сил пытаясь противостоять натиску Жильбера.

– Поверьте, ваше величество, – продолжал он, – не будь я почтительнейшим и преданнейшим вашим подданным, смиренно простертым у ваших ног, я убедил бы вас, произведя над вашим величеством весьма тягостный для вас опыт. О, не бойтесь. Повторяю: я покорно склоняюсь, и не столько перед королевой, сколько перед женщиной. Я содрогаюсь при мысли, что хоть чем-то могу вас растревожить, и скорее убью себя, чем стану смущать вашу душу.

– Сударь! Сударь! – выкрикнула королева и вскинула вверх руки, словно желая оттолкнуть Жильбера, который держался шагах в трех от нее.

– А между тем, – проговорил он, – вы велели бросить меня в Бастилию. Вы сожалеете о ее падении только потому, что при этом народ выпустил меня оттуда. В ваших глазах пылает ненависть против человека, которого лично вам упрекнуть не в чем. Погодите, я чувствую, что стоит мне ослабить усилия, с помощью которых я вас сдерживаю, как вы тут же переведете дух и снова начнете сомневаться во мне.

И в самом деле: только Жильбер перестал держать королеву в подчинении взглядом и жестом, как Мария Антуанетта тут же оправилась и снова приняла грозный вид, словно птица, вынутая из-под стеклянного колпака, откуда был выкачан воздух, и пытающаяся опять взмыть в небо и запеть.

– А, вы опять сомневаетесь, издеваетесь, презираете. Хотите, ваше величество, я признаюсь, какая страшная мысль приходила мне в голову? Вот что я чуть было не сделал, ваше величество: я хотел заставить вас открыть мне самые сокровенные ваши заботы, самые жгучие тайны, я хотел заставить вас написать все это прямо тут, за этим столом, на котором сейчас лежит ваша рука, а потом разбудить вас и, когда вы придете в себя, доказать вам с помощью написанного вашей рукою признания, насколько не химерично мое могущество, с такой страстью вами оспариваемое. Я хотел доказать вам, насколько велико терпение – да, терпение и благородство человека, которого вы оскорбляете уже целый час, хотя он не давал вам ни права на это, ни предлога к этому.

– Усыпить меня? Заставить меня говорить во сне? – побледнев, вскричала королева. – И вы на это способны, сударь? Да знаете ли вы, что это такое? Сознаете ли вы, насколько серьезны ваши угрозы? Это – оскорбление августейшей особы. Поразмыслите, сударь: стоит этому преступлению выйти на свет, стоит мне лично им заняться, как я буду вынуждена приговорить преступника к смерти.