— Ты очень добра, — сказал я. — Но, к счастью, твои опасения безосновательны, а потому садись и расскажи, как я попал сюда.

Она села не так, как обыкновенно садятся туземки, — в коленопреклоненной позе, а опустилась на табурет.

— Тебя принесли в крааль, инкузи, — сказала она, — на носилках из веток. Сердце мое остановилось, когда я увидела эти носилки. Я подумала, что убит или ранен… — она замолчала.

— Садуко? — подсказал я.

— Вовсе нет, инкузи… мой отец.

— Но так как это не был ни тот, ни другой, — сказал я, — ты почувствовала себя счастливой.

— Счастливой?! Как я могла считать себя счастливой, инкузи, когда гость нашего дома ранен, может быть, смертельно — гость, о котором я так много слышала, хотя, к несчастью, меня не было дома, когда он прибыл.

— Продолжай свой рассказ, — перебил я ее.

— Мне нечего больше рассказывать, инкузи. Тебя внесли сюда, и я узнала, что злой буйвол чуть не убил тебя в водоеме. Вот и все.

— Но как я выбрался из водоема?

— Кажется, твой слуга Скауль прыгнул в воду и отвлек на себя внимание буйвола, который вдавливал тебя в тину, а Садуко забрался ему на спину и всадил копье между лопатками до самого сердца, так что он издох. Потом тебя вытащили из тины, почти совсем раздавленного, и вернули к жизни. Но затем ты снова потерял сознание и до настоящей минуты бредил, не приходя в себя.

— Он очень храбрый, этот Садуко.

— Как и все, ни больше, ни меньше, — ответила она, пожав своими закругленными плечами. — Я считаю храбрым того, кто был под буйволом и скрутил ему ноги, а не того, кто сидел на его спине и проткнул его копьем.

В этой части нашего разговора я внезапно опять лишился чувств и потерял представление обо всем, даже об интересной Мамине. Когда я снова пришел в себя, ее уже не было, а на ее месте сидел старый Умбези, который, как я заметил, снял со стены хижины циновку и сложил ее в виде подушки, прежде чем сесть на табурет.

— Привет тебе, Макумазан, — сказал он, увидя, что я пришел в себя, — как ты поживаешь?

— Лучше нельзя, — ответил я, — а как ты поживаешь?

— Плохо, Макумазан. До сих пор я едва могу сидеть, у этого буйвола была очень твердая морда. Спереди у меня тоже распухло, там, где ударил меня Скауль, когда свалился с дерева. А сердце мое разорвалось надвое из-за наших потерь.

— Каких потерь, Умбези?

— Ох, Макумазан. Пожар, который устроили эти негодяи, охватил наш лагерь, и почти все сгорело: мясо, шкуры, даже слоновая кость, которая так потрескалась, что никуда не годится. Это была несчастливая охота, хотя она и началась удачно, но вышли мы из нее почти голыми. Да, у нас ничего не осталось, кроме головы буйвола с расщепленным рогом. Я думал, что ты захочешь сохранить его череп.