— Наши лётчики должны летать в любую погоду. Я не буду отменять участие «ТУ-шестнадцатых» в параде. Владивосток должен видеть гордость нашей авиации. Пусть летят!

Полетели. Разбились, столкнувшись над Русским островом. Но город видел «ТУ‑16» на военно–морском параде летом 1964‑го года, в первый и в последний раз столь низко пролетевшие над Амурским заливом.

Тотчас после отъезда комфлота к борту К-136 подошёл командирский катер «адмиралтеец». В него спустились капитаны второго ранга Каутский и Зуев, капитаны третьего ранга Куренков и Осипов. Катер вспенил волну за кормой и ходко понёсся к берегу, увозя отцов–командиров на прощальное рандеву. Замещать их на лодке остался капитан третьего ранга Чернышов с младшими офицерами. Вахту на мостике нёс лейтенант Конашков. Дежурным по кораблю заступил старший лейтенант Тушин.

Ко мне на боевой пост, тарахтя сандалиями по трапу, не замедлили явиться те же «знакомые всё лица». Борис Пирожников притащил несколько банок с говяжьей тушёнкой, колбасным фаршем и лососем в собственном соку, хлеб, маринованные въетнамские огурчики.

— Приступим, братва, — важно расправил усы Иван Герасимов. — Вдарим по маленькой, а там как пойдёт. — Нетерпеливо сорвал пробку со «Столичной» и набулькал в кружку энное количество водки, достаточное свалить лошадь.

— Пей! — подал мне чарку, от внушительного вида которой вздрогнул бы самый закалённый пьяница–матрос петровской эпохи. — Пей, — повторил он, — и не задерживай тару. Рюмка — не микрофон, чтобы стоять с ней.

Я выпил, не желая в глазах товарищей показаться слабаком.

Кружка, наполняясь, трижды прошла по кругу. Балансируя руками на неустойчивых ногах словно в жесточайшую качку, с позывами тошноты и дурманом в голове, я бросил на поёлы ватник, упал на него и отключился от мира сего.

Более стойкие в плане выпивки друзья, опорожнив все бутылки из вещмешка, дополнительно приняли внутрь разведённого спирта, после чего выкарабкались наверх. Там, на мостике, в надстройке, команда гуляла на полный ход. Обнявшись, пели:

Не только мы, но и другие матросы и офицеры предусмотрительно запаслись вином и водкой. Хмельные, сидя в обнимку, они задавали громкого песняка под гитару и баян.

Не знаю, сколько часов я валялся на поёлах, когда меня растолкали. Лампочка плафона, висящего надо мной, ударила в глаза ярким электрическим светом. Утро или вечер — трудно сказать.

— Поднимайся, — трясли меня за ворот голландки Коля Пироговский и Слава Скочков. — Поплывём на берег… На танцы–жманцы…

— Какие, к хренам собачьим танцы? До берега две мили… Я плавать не умею. Отстаньте от меня, — отталкивая друзей–мотористов, бормотал я.