— Из Львова.

— Давай сюда свой чемодан.

— Оставь, я сама.

— Ты, наверно, устала.

— Нисколечко.

Майя почти силой выхватывает из рук сестры ношу.

— Ух, какая ты упрямая!.. — смеется Лида.

— Упрямая не упрямая, а тебе тяжело. Ну что, идем домой?

— Идем.

Они идут по залитым ярким солнечным светом улицам города. Словно два ручейка, несутся они в людском потоке, и никому до них нет дела. Да и кто бы мог подумать, что эти красивые, стройные женщины еще совсем недавно готовы были в любую минуту пожертвовать своей жизнью ради того, чтобы никогда над родной землей не висели черные тучи войны, а всегда ярко светило солнце, как и в этот радостный августовский день.

— Ну, рассказывай же, как там было?

— Постой, Майка, какая ты нетерпеливая. Еще успеем наговориться. Ты лучше скажи, как дома? Мама здорова?

— Почти ничего не слышит. И так ждет тебя, так ждет! Ленка плачет, говорит: «Пропала наша Лида», а мама сердится: «Как это так — пропала? — говорит. — Вот увидишь, скоро вернется. Чует мое сердце, что приедет». А сама утирает слезы.

— Бедная мамочка! Сколько хлопот ей причинила ее Лидка. Всегда куда-то исчезает. Помнишь, Майка, как я убежала в Варшаву? Да нет, откуда тебе помнить, ты же была в Костополе. Так она тогда тоже всех наших успокаивала: «Никуда Лида не денется». А сама тайком рыдала… Лена, говоришь, плачет?

— Ты же знаешь, как она тебя любит… Она относится к тебе, как ко второй матери. Говорит: «Лида меня воспитывала. И я хочу во всем быть похожей на нее». Теперь она самостоятельная. Работает машинисткой в обкоме. Ее устроил туда Лукин.

— А он здесь?

— Нет. Когда освободили Ровно, Александр Александрович разыскал меня и забрал в отряд. И насчет Лены побеспокоился.

— Так ты была в отряде?

— Была.

— Как я тебе завидую! Мне так и не пришлось отведать партизанского кулеша…