То, что туда упадет, обратно уж не вернуть, подумал он, разлетится на куски... Он взял пулемет за треногу и приклад, встал во весь рост и, подняв его над головой, швырнул изо всей силы вниз. От напряжения у него даже затрещали кости, боль ожгла рану, точно змея укусила.

Голова закружилась, из глаз посыпались искры. Нагнувшись над пропастью, он увидел, как огромная железная ящерица, болтая ногами, вертелась в воздухе и потом исчезла. Он услышал только, как пулемет дважды ударился о выступы скал и наконец охнул, словно само железо ужаснулось бесконечному распаду, к которому возвращалось. «Так, – подумал Ладо, улыбаясь, – одной заботой меньше. Избавимся нынче и от других – это же всегонавсего переход из одного состояния в другое, из органического в неорганическое – ничто в ничто. Выпустим в пространство два-три стона или подавим их в себе, чтобы никто не услышал, и все. Суть-то от этого не меняется, дело лишь в красоте – лучше, конечно, когда не слышно стонов, но это зависит не только от нас, но и от удачи –

куда угодит пуля. Повезет ли мне в ту последнюю минуту?..»

Сквозь стрельбу откуда-то с отрогов горы все время слышно, как какой-то горластый муэдзин пытается сам себя перекричать. Другой муэдзин с Повии, тоже невидимый, попытался было собезьянничать, но, поперхнувшись, умолк. Третий голос, послабее, подхватил и продержался немного дольше. Слов нет, одни завывания, словно всех людей уже перебили и только две голодные стаи волков среди бела дня договариваются, куда им двинуться.

— Слышишь, как скликают? – спросил Шако.

— Слышу, не правится мне это.

— И мне тоже. Встретят нас чулафы на Рачве, как пить дать.

— А можно податься в другую сторону?

— Сегодня нет.

— Раз так, выбирать не приходится.

Проходя мимо Гары, Шако поправил ей задравшуюся при падении юбку и взял винтовку. Ладо остановился поглядеть на нее. Брови у нее и лоб совсем как у Видры, подумал он, у всех Ясикичей такой лоб: овальный, белый, лунообразный. Он закрыл глаза, но картина перед ним не исчезла, а стала еще яснее. Ладо знает, где он, и в то же время ему кажется, будто он на склоне Ташмайдана, в задымленном от бомбардировок Белграде. Запущенная полянка, редкая, чахлая трава – на траве лежит Видра, возле нее Гара. Почти два года разделяют эти два дня, так крепко слившихся в его сознании. И это все, подумал он, что осталось от их красоты и цветения, от того времени, когда они ходили вместе и не было человека, который не остановился бы и не посмотрел им вслед, любуясь их красотой, когда они гуляли, плясали коло и пели о лучших днях, о грядущей весне человечества. . Ничего из этой весны не получилось! Не оправдались их надежды, обманула песня.