— У меня нет больше времени ждать, – заревел он во все горло, точно его режут.

Майор вздрогнул.

— Чего он рычит? – спросил он переводчика.

— У него нет времени, – сказал переводчик. – Он ждет вашего решения.

— Во-первых, скажи ему, чтобы он не рычал! – крикнул майор таким зычным голосом, какого никак нельзя было ожидать от такого щуплого человека. – Здесь только я могу кричать. Он слуга, ему платят, и пусть не набивается. А во-вторых: пусть убирается немедленно! Вот мое решение.

— Он говорит, что будет жаловаться, – сказал переводчик, пошептавшись с Гиздичем.

— Меня не интересуют его намерения, пусть он оставит их при себе. – И Фьори взмахнул своей перчаткой.

Солдаты, привлеченные криком, увидели, как пылающие щеки Ристо Гиздича посинели, потом стали землистыми, как дрогнул его подбородок, затрясся живот, как ходуном заходили его широкие чикчиры из домотканого сукна, как ускользал из рук повод и он никак не мог сесть в седло и ускакать. Было приятно, что майор груб и с чужим начальством, а не только с ними; они даже почувствовали к нему уважение за то, что он все-таки над кем-то одержал верх, да еще над таким брюхачом. Солдатам было холодно, скучно, им хотелось отыскать жертву, над которой можно было бы поиздеваться, и вот она нашлась. Их развеселил обиженный вид Гиздича, его невнятное бормотание, и они стали разогревать себя визгом, завываниями и хрюканьем, все это должно было изображать возгласы брюхача. Один пальцами указывали на его бороду и спрашивали, для чего она? Другие отвечали, что бородой он подтирает пещеру, что находится пониже спины.

Гиздич влез наконец на лошадь и посмотрел на них сверху. «Лягушки, – подумал он, – настоящие лягушатники, – кто что ест, на то и походит!» Он громко обругал их, они хором ответили отборной сербской бранью – первому, чему они научились, оккупировав страну. Солдаты не забыли про жену, спросили, есть ли у него дочь и сколько она стоит. Гиздич поднял плеть, грозя, что научит их умуразуму, но крики удвоились, утроились, и подняли тревогу на позициях четников. Даже привыкшая к вечному крику четников лошадь не выдержала: встала на дыбы и понесла.

Какую-то минуту казалось, что всадник упадет и разобьется вдребезги – в этот момент веселье достигло высшей точки, – но он усидел в седле и овладел испуганным животным. Шум еще не улегся, когда его покрыл голос Гиздича:

— Эй, Чазим Чорович, ты меня слышишь?.. – Он подождал несколько секунд и только собрался крикнуть снова, как раздался ответ, точно брошенный издалека камень.

— Слышу, слышу, говори, чего нужно!