— И шкуру, и эту еврейку. Меня наши убьют, если она убежит.

— Откуда вдруг она стала еврейкой? Зовут ее Неда, родом из Меджи, вовсе она не еврейка.

— Нет, нет, еврейка она, из Сараева, дважды из тюрьмы бежала.

— Ну, знаешь, встречала я разных лгунов, но такого, как ты, первый раз вижу!

Неда закрыла глаза – нет сил слушать. На нее наводит страх его рыжая борода, исходящая от него мерзость, протканная собачьим лаем, что ширится, точно туман, в клубах которого меркнет и умирает все живое. Туман, собачий лай и горячка перемешались, и все погрузилось во мрак. А в этом мраке кто-то щелкает зубами и спрашивает:

— Кто идет?

Откуда-то доносится ответ:

— Нет, не еврейка!

И начинается перебранка: один говорит еврейка, другой – нет. Увлекшись спором, они не замечают, как Неда, свернув с дороги, оступается и летит в пропасть, что ниже

Пустого поля. Задерживается она на узеньком уступе, который вдруг оказался хижиной Ладо. Неда долго ждет его, а Ладо не приходит, чтобы помочь ей или хотя бы пожалеть. «Ушел куда-то, – думает она в бреду, – может, это и к лучшему. Если мне суждено погибнуть, пусть хоть он живет,. Хорошо еще, – замечает она про себя, – что он не слыхал, как меня назвали еврейкой, это совсем отбило бы у него охоту приходить. Я не сказала ему, что я еврейка, не знала, что так называют невенчанных брюхатых баб.

Напрасно берет грех на свою душу эта старая женщина –

Джана, ведь это Джана меня защищает, – я еврейка. Так называют женщину, которую дьявол лишит разума, и она, не думая ни о ребенке, ни о себе, беременная, идет в леса разыскивать и спасать свою черную долю, хотя не в силах сделать ни того, ни другого. А может, еврейка – это каждая несчастная женщина, которую вот так схватили и которая не в состоянии ни бежать, ни обороняться?.

— Какой черт тебя сюда прислал? – крикнула Лила

Шелудивому. – Чтоб собаки твою могилу разрыли!

— Вот кто меня послал. – Граф ощерился и ткнул пальцем в висящий на стене портрет. – Его и проклинай!

— Хоть с головой накройся, чтоб глаза мои тебя не видели!

Она с наслаждением его избила бы, так он был ей ненавистен. Ненавистен с той самой минуты, как отворил дверь. Ей все время кажется, что она впустила в дом несчастье, нечистую силу. «Беда обычно только заглянет, –

рассуждает она сама с собой, – побудет немного и уходит, а эта ни за что не хочет уходить; и нечистая сила обычно прячется, либо обернется чем-нибудь, чтобы ее не узнали, а эта лезет без стыда и совести. Брови белые, зубы черные

– дурные приметы. Может, у него и хвост есть; увижу, хвачу головней прямо по хвосту! Голос у него тягучий –