Он посмотрел на побеленную стену, увидел другую кровать и на ней женщину, Неду. Еще не понимая, как он сюда попал, Граф спросил первое, что ему пришло на ум:

— Это лечебница, да?

— Чтобы тебя черти лечили, – крикнула Лила. – Эго мой дом.

— Чего сердишься, хозяйка?

— Еще накличешь на мою голову беду, думай, что болтаешь!

Ее голос напомнил ему сон, из которого он с таким трудом выбрался. Во сне какая-то старая женщина потребовала, чтобы раскалили докрасна щипцы для углей, и потом елозила ими у него под животом, а голос у нее был такой же надтреснутый и сердитый. Граф со страхом подумал, что сон мог быть явью. Он даже пощупал рукой, а женщина не сводила с него глаз и, казалось, читала его мысли. «Из всех творений на земле, – думал он, – нет никого хуже старух. Всегда они меня ненавидели – и когда был виноват, и когда не был. Принудила их старость годами спать в одиночестве и быть добродетельными, надоело им это, вот они и хотят облагодетельствовать своей добродетелью всех, как коммунисты бедностью и работой.

Горе еще в том, что многие из них знахарки и знают тайные заговоры, от которых и здоровому человеку не избавиться. Эта знает все. Надо как-то к ней подластиться, только с какой стороны?»

— Хороший у тебя дом, – сказал он, – уютный.

— Да, особенно с тех пор, как ты сюда явился.

— Вижу, не нравлюсь я тебе...

— Истинный бог, нет! Такие морды никогда мне не нравились.

— Я не виноват, что у меня белые брови: таким меня в темноте сделали.

— Пора тебе идти, откуда пришел, бог с ними с бровями.

— То есть как идти? – Шелудивый Граф замер от страха. «На дворе снег, на льду полыньи, всюду волчьи капканы и коммунисты. Особенно страшны коммунисты. Сейчас их гораздо больше, облава их рассеяла и разъярила.

Они разбрелись кто куда и прячутся за деревьями, меня тотчас узнают и кокнут. Будь ночь на дворе, можно хотя бы ускользнуть, но ведь день стоит, солнце светит – издалека бороду увидят... ухвачусь за кровать, стану отбиваться и руками и ногами, не дам среди бела дня толкать меня в пропасть, что зияет со всех сторон. У меня в сумке ножницы, пущу в ход ножницы, ногти, что попало, но это потом, если увижу, что другое не помогает».

— Не могу я уйти, – сказал он. – Я здесь на службе, часовой.

— Какой еще часовой?

Он указал рукой в сторону Неды:

— Стерегу партизанку, чтобы не удрала.

— Молчи лучше, не ври! Свою шкуру спасаешь, только и всего!