омрачить память о человеке, и я тоже при всей своей твердости могу застонать, – когда теряешь сознание, уже не можешь собой управлять».

Наступая на пятку, он бередит рану и, подавляя стон, бормочет ругательства:

— Боли, боли, чтоб тебя триста чертей укололо! Давай, давай, пользуйся случаем. Покобенься, и я покобенюсь!

Ну, ну, поглядим, кто сильней! Говорю тебе – пока я еще сильней!.

Зачанин остановился на минутку поправить повязку и опять вспомнил свой сон, который он видел перед тем, как проснуться: две золотые медали позвякивают у него на груди. . «Приукрасил сон эту штуку, – заметил он про себя, – придется и мне по мере сил ее приукрасить – умирают только раз. Муки не страшны, не век длятся, а всего лишь миг. А если и вскрикнешь, не беда, все мы люди.

Покобенься, покобенься, помучай, недолго осталось! Меня врасплох не застанешь, я знал, на что шел. Народ и прошлое наше, конечно, толкали нас на это, но ведь и мы могли терпеть, как другие, а вот не захотели. Нас толкала и партия, не очень приукрашивая конец, который нас ждал. Вначале толкала поднять восстание, после подавления восстания – его возродить, не дать ему погаснуть.

Партия всегда считала, что чем больше восстаний, тем лучше. Однако прямо нас никто не заставлял разжигать и поддерживать огонь восстания. Мы сами этого хотели, и, если пришлось бы снова выбирать, мы снова выбрали бы то же самое. Наверняка бы выбрали, потому что это единственный способ умереть с честью, так, что частица тебя останется и будет жить столько же, сколько живут камни на Свадебном кладбище...»

Они поднялись к подножию вершины. Неожиданно

Зачанин остановился и стал оглядываться. Что именно заставило его остановиться, он не знал. Следов никаких не было видно. Слышались только приближающиеся с двух сторон крики, но ему кажется, что это еще не все. У него такое чувство, что какие-то люди неслышно засели и притаились в кустах, он сам не может определить, откуда у него такое чувство. «Я как будто слышу, как у них бьются сердца, – думал он, – дыхание-то они затаили, а стук сердца не затаишь, сердца встревоженно бьются, бьются поразному, весь воздух наполнен перестуком глухих подземных часов».

— Стой, Шако, – сказал он. – Они где-то здесь. Что ж мы прямо на дула прем!

— Они вон там! Еще далеко, – возразил Шако.

— Тех я тоже вижу, но я вижу и этих, что близко. Выбирай удобное местечко и падай, пока они нас не скосили.

— Не знаю, что тебе пришло в голову, успеем еще добраться до верха.

— Вон налево впадина, бросайся в нее, Иван! Нет времени, быстрей!