— Дай бог, чтоб у тебя мозги в голове перегорели!

— Ты, старуха, партизанка, – крикнул Граф. – Меня ненавидишь, а еврейку обхаживаешь.

— Не нравится, уходи! Либо убирайся, либо молчи! А

еще раз помянешь еврейку или рот откроешь, я тебя вот этой дубиной по голове!

И она взмахнула сучковатой дубинкой, показывая, какая она с виду и как она ею владеет. Шелудивый Граф тут же захлопал глазами, и ему тотчас захотелось очутиться где-нибудь в другом месте, под другой крышей и другим небом. Он резко отпрянул, чтобы избежать удара, коснулся ступней края кровати, и его пронзила острая боль, –

точно внезапно пробудился и зашипел целый клубок быстрых змей.

V

В лесу на Кобиле Арсо Шнайдер отыскал застывшее тело мусульманина с красными усами. Впрочем, такими они ему только показались, и он отвел глаза, чтобы не видеть, почему они красные. Он протянул было руку, чтобы спять с головы убитого чулаф, но при мысли о том, что этот чулаф, еще влажный от предсмертного пота, надо будет надеть себе на голову, Шнайдера передернуло от гадливости. Он отскочил назад и огляделся по сторонам, не видит ли кто его. Кругом ни души, стоят одни деревья, но это не просто деревья, они одеты в черные чикчиры и черные свиты до пят и с напряженным вниманием следят за тем, как он приближается к этой последней черте. Стоит ему ее перейти, и они разом заорут, подобно тем, на Рачве:

«А-а-а-а!» И потом, куда он ни ткнется, мимо какого дерева или куста ни пройдет, его всюду будет сопровождать это «а-а-а-а!». Арсо отступил еще шагов на десять и продолжал пятиться в страхе, что чулаф с головы мертвеца пойдет за ним, как плохая молва.

— Я не взял его! – крикнул он деревьям. – И никогда не возьму, никогда... Я не хуже других, я тоже могу скрепить сердце и погибнуть. Я теперь не боюсь!

Отзвуки, догоняя друг друга, перемещались и превратились в дружный лай, полный удивления и насмешек:

— Поглядите-ка на него!.. Дурень, дурень... Раньше не догадался?. А-а-а-а!..

— Это никогда не поздно! – старался он перекричать эхо. – Здесь в любое время можно умереть. Никто не опоздает, не дадут, если даже и захочешь. Тоже мне забота!

Он вышел из леса на открытое место и удивился, что все по-прежнему тихо. Тени, совсем уже черные, вытянулись по снегу – высунутые языки леса лижут снег. Арсо вышел из тени на освещенный солнцем простор, поднял голову, выпятил грудь в ожидании выстрелов. Ждет, ждет

– ничего, не видят его, не признают. «Может быть, я уже мертвый, – подумал он, – потому они меня и не видят и не стреляют. А то, что я вижу сейчас – истоптанный снег, солнце, кусты, горы, долины, – лишь плод моего воображения, посмертные воспоминания? Впрочем, если я не мертв в буквальном смысле, то для наших я мертв, а это значит – и для себя и для других. Лучшая часть меня уже мертва, остальное тащится за ним. Я не почувствовал, ни когда пришла смерть, ни когда она ушла, – видимо, когда приходит смерть, уже ничего не чувствуешь. Я слишком много придавал ей значения, а смерть всего лишь ничтожная точка и смысл ее лишь в том, что она последняя в нашем поле зрения. Ноль, и ничего больше. Не важно, больше она или меньше других, главное, что она последняя в долгом ряду цифр и нолей, составляющих неопределенное число, которое, благодаря возможности его продолжить, называется жизнью. Подстановкой ноля смерти завершается наконец число лет, дней и прочей суеты, оно заносится в огромные гроссбухи, в которые никто никогда не заглядывает. И сам бог не заглядывает! Нет бога – напрасно я крестился и срамился – пусть себе идет с богом!»