— Давай, он-то от нас не убежит. Ноги не дадут, если даже захочет.

Гавро Бекич молчал. Не желая вмешиваться в разговор, он отошел в сторонку и улегся на куче хвороста, удивляясь про себя, как это им еще не надоело смотреть куда-то и языки чесать, Ему всего довольно.

Хочется спать, а не может; стоит только задремать, как перед глазами встает шумный Филипп Бекич с полосатой шалью на голове, намотанной, как тюрбан, точно там поселился клубок разноцветных змей, и в красном джамадане, от которого все прекращается в кровь и огонь.

«Ничего не получается, не могу заснуть, – заключил, он, уткнулся лицом в листья и захрапел, будто заснул, это был единственный способ показать Момо Магичу, что у него, Гавро Бекича, совесть чиста. – Да, чиста, – твердил он про себя, – совершенно чиста. Я не раскаиваюсь, мне не и чем раскаиваться – в такой день ничего нельзя было сделать. А говорить с ними не стану, пусть они первые начнут! Пусть наваливаются, а я потом, у меня тоже есть что сказать. Они сами виноваты – Байо и они, а не я! Они знали, что Байо не создан для таких дорог и землянок. Сто раз им твердил: уберите его отсюда, не по силам ему такое! Почему его не отослали в другое место? Он не захотел – приспичило в герои выйти, а они не нажали на него.

Нужно было убедить или поставить вопрос на голосование. Любому другому можно навязать решение, которое ему не правится, так почему нельзя было с ним поступить так же? Не сошла бы с него позолота, если бы он пошел в барак к раненым. Прихватил бы с собой свои книги и тетради и копался бы в них за милую душу. И обувь была бы сухой, и постель чистой и сухой; капелька на бумаги не капнула бы; ни мокряди, ни вшей, ничего из того, что доводило его до сумасшествия. Остался бы жив, дождался бы весны, и нам без его придирок было бы легче. Мы успели бы выбраться на Софру, пока Иван Видрич ее оборонял, и Видо Паромщик был бы с нами, и все было бы как надо...»

— И я не позволю, чтоб меня обвиняли в смерти Паромщика! – прошептал он. – При чем тут я, кто я такой? Я

рабочая сила – делаю то, что мне прикажут, протаптываю в снегу тропу по дороге и бездорожью. Разве я толкнул

Видо на это? Я предложил? Я заставил его идти туда, куда мне самому идти не хотелось? Я не послал бы никого, не так я глуп, чтобы отдавать здорового за больного, живого за мертвого. За трех, за десятерых мертвых я не дал бы одного живого, мертвые есть мертвые, им никто уже не может сделать ни дурного, ни хорошего. А Видо сам виноват. Какой черт тянул его бежать туда очертя голову?

Все мы товарищи и больше, чем родные братья, и дорожим друг другом, и помогаем друг другу, но у каждого из нас только одна шкура, запасной ни у кого нет. Потеряв шкуру, ее ничем не заменишь, а без шкуры человек не нужен ни себе, ни людям! Наплевать мне на то, что Момо сердится! Пусть отдаст свою шкуру, если может, почему обязательно – мою? Если он не желает со мной разговаривать, я навязываться не стану. Могу и без него прожить, и без других, а понадобится – могу и один, как один и родился! И тогда уж, Филипп Бекич, держись – убью в первую же ночь, как останусь без опекунов, а потом уж отосплюсь вволю...