— Куда тебя ранило? В голову?

— Нет, внутри. Отведите меня в землянку, холодно.

— В землянку? – Момо усмехнулся. – Погоди немного, сразу нельзя.

«Почему сразу нельзя, – подумал Арсо, – что он надо мной насмехается? Здесь Поман-река, недалеко Тамник и

Орван, я знаю теперь, где нахожусь! Как только заговорил

Гавро Бекич, тут же все узнал, я и раньше догадывался по небу и деревьям. Землянка недалеко, ее не видно, зато я слышу ручей, который протекает мимо нее, он один так журчит, пробираясь среди корней и камней под снегом.

Еле-еле дошел, дальше не могу, пока не отдохну. Сам не знаю, как мне удалось на них набрести; повезло, конечно, тут легко заблудиться. А они вместо того, чтобы обрадоваться, даже не хотят пустить меня внутрь. Как странно, все вдруг сразу охладело – и земля и люди. Должно быть, у них какая-то тайна в землянке. Или Байо приказал никого не пускать, или им кажется подозрительным, что я один спасся. Поторопился я сказать, что удрал, болтаю, что попало, без нужды. Этот Гавро чудак какой-то! Просто свинья. Чего он там ищет у меня под рубахой и еще пуговицы отрывает? Пальцы у него узловатые, ногти острые, ворочает меня, как мешок, – хватит, наконец! Вообразил, что я ранен в живот, как Видо Паромщик, надо ему сказать. .»

— Я не Видо Паромщик, – простонал он. – И не ранен.

Гавро приостановился и спросил:

— Разве Видо ранен?

— Где ты его видел? Куда он ранен? Откуда ты знаешь, что он ранен? – забросал его вопросами Момо’

— Он умер. Турки его... Турки на обман мастера, им ни в чем нельзя верить.

— А Байо тоже погиб? – спросил Качак.

— О Байо не знаю, я не видел его. Разве он не в землянке?. Турки сволочи, все лукавят! И Гару они убили, внезапно, из засады, и Зачанина в ногу ранили. Я убежал, не мог смотреть, как Зачанин ножом отрезал себе пальцы на ноге. – И он закрыл глаза рукой.

— Был ли еще кто-нибудь, когда Видо умер?

— Были, все мы были: Раич Боснич и Гладо.

— Какой Гладо?

— Черный, тот, что ракию здорово пьет. Он наверху остался, не захотел вниз, у костра сидит.

Они переглянулись. Плохие вести сыплются из Арсо, и они молча, взглядами, убеждают друг друга, что все это не внушает доверия. Рехнулся от страха, бредит, выдумывает, всерьез нельзя принимать. Лучше вообще ни о чем его не спрашивать. Словно это и не Арсо Шнайдер, а злой дух страха и поражения в его обличье. Гавро и Момо поставили Арсо на ноги, Качак понес его винтовку. Тащат его, толкают чуть ли не как пленника к лесу. Как только он пытается что-то говорить, его прерывают: потом, мол, расскажешь, в другой раз. Арсо в смятении терпит и силится вспомнить, что такое он сболтнул. Раскаивается, что помянул Видо и Гару; зарекается не говорить о погибших, чьи имена уже перепутались у него в памяти. Они все шли и шли, лес все тянулся и тянулся, и ему кажется, будто его ведут в землянку у Дервишева ночевья. Его это радует: там тепло, мягко и все знакомо. Когда он снимет обувь и приложит ступни к горячей каменной плите под печкой и закроет глаза, морок мигом исчезнет, и сразу станет ясно, что все эти смерти лишь дурной сон.