– Не тянет к этому делу… В возчиках способней, и привык…

– А меня не тянет к твоему, Дунаев!

Пробил второй звонок…

– Прощай, Чайкин, не забывай…

– Прощай, Дунаев… Не забуду твоей заботы обо мне в госпитале… Добер ты и прост, даром что стал вроде американца.

– Я добер? Какой я против тебя добер? Небось обозначил ты себя, какой ты есть человек, Вась!.. И хошь башковит, до всего можешь дойти рассудком, а сердцем прост, так, братец ты мой, прост, что бери с тебя хоть рубаху – отдашь… Совесть-то у тебя вовсе как у младенца…

То-то, и заскучишь без тебя, Чайкин!. – взволнованно проговорил Дунаев.

– И без тебя скучно будет, Дунаев. Небось свой…

– То-то, свой… А ты не очень-то дитей оставайся в

Америке. Живо обработают… Тоже здоровы объегорить американцы.

– Всякие люди есть… А я много добра от них видел…

Небось, Дунаев, ежели и объегорит кто… не пропаду… И

ты не пропал, что тебя невеста всего капитала решила… Не деньги обидны… Обидно, что человек веру в него обескуражил… А главное – не пей ты, Дунаев, и в карты не дуйся… Я ведь любя тебя говорю…

Они троекратно поцеловались, и Дунаев сошел на пристань.

Раздался третий свисток и пароход отошел.

Он быстро удалялся, и Чайкина уже нельзя было разглядеть, и Дунаев тихо направился в город. Грустный, он чувствовал, что потерял близкого и любимого человека.

Испытывал тоску одиночества и Чайкин.

Среди многочисленной публики калифорнийцев на пароходе он чувствовал себя чужим. Оживленные разговоры, веселый смех, яркое солнце, ласково греющее с голубого неба, притихший океан, слегка покачивающий на умиравшей воде пароход… все это словно бы еще больнее напоминало, что он один и что впереди его ждет одиночество.

– За золотом? – резко спросил его какой-то пассажир, костюм которого говорил, что к Чайкину обратился один из рудокопов.

– Нет! – ответил Чайкин.