– Надо быть сущим ослом, чтобы покидать Шотландию в такой денек, – ворчал он. – Неохота уезжать; лучше бы мне остаться, и пусть меня тут повесят.

– Нет, Алан, это нисколько не лучше.

– Не потому, что Франция хуже, – объяснил он, – а просто она совсем другая. Там, пожалуй, еще красивее, чем здесь, но все-таки это не Шотландия. Когда я во Франции, мне там очень нравится, и все же я тоскую по шотландскому дерну и торфяному дыму.

– Если дело только в дыме, то это еще не беда, – заметил я.

– Конечно, грех жаловаться, когда я только что вылез из того проклятого стога, – сказал он.

– Тебе, должно быть, опостылел этот стог? – спросил я.

– Мало сказать, опостылел, – сказал он. – Я не так-то легко впадаю в уныние, но мне нужен свежий воздух и небо над головой. Я, как и старый Черный Дуглас, больше люблю пение жаворонка, чем писк мышей. А в этом стоге, Дэви, хотя я признаю, что лучшего тайника не сыскать, но там с рассвета до сумерек было темно, как в могиле. Иные дни (а может, и ночи, разве их там отличишь?) казались мне долгими, как зима.

– Как же ты узнавал час, когда идти на место встречи? –

спросил я.

– Около одиннадцати хозяин приносил мне еду, немножко бренди и огарок свечи, чтобы не есть в темноте. И я знал, что, когда поем, пора идти в лес. Там я лежал и сильно тосковал по тебе, Дэви, – сказал он, кладя руку мне на плечо, – и гадал, прошло уже два часа или нет, если только не приходил Чарли Стюарт со своими часами; а потом возвращался в свой распроклятый стог. Нет, дрянное было житье, и слава богу, что я оттуда вырвался.

– А что же ты там делал все время?

– Да все, что мог! Иногда играл в бабки. Я отлично играю в бабки, только неинтересно играть, если тобой никто не любуется. А иногда сочинял песни.

– О чем? – спросил я.

– Ну, об оленях, о вереске, – сказал Алан, – о вождях, что жили в давние времена, и вообще обо всем, о чем поется в песнях. А иной раз я воображал, что в руках у меня волынка и я играю. Я вспоминал прекрасные песни, и мне казалось, будто я играю страх как хорошо; клянусь тебе, порой я даже слышал звуки своей волынки! Но до чего я рад, что все это кончилось!

Он заставил меня снова рассказать о моих приключениях и выслушал все с начала до конца, расспрашивая о подробностях, выказывая бурное одобрение и временами восклицая, что я «на редкость храбрый, хоть и чудак».

– Значит, ты испугался Саймона Фрэзера? – однажды спросил он.

– По правде сказать, да!

– Я бы на твоем месте тоже испугался, Дэви, – сказал

Алан. – Но хоть он и негодяй, а надо по справедливости сказать, что в сражениях он вел себя очень достойно.