– Чашку кофе, сэр?

Меллори замычал, шевельнулся и с трудом открыл глаза. Он раздраженно подумал, что военно-воздушные силы никогда не соберутся обить эти дьявольские железные кресла, последнюю новинку: тело ныло, как после тяжелой работы. Привычно взглянул на светящийся циферблат. Только семь! Значит, он спал меньше двух часов!

Зачем его разбудили?.

– Чашку кофе, сэр? – молодой стрелок-радист с импровизированным подносом в руках терпеливо ожидал его пробуждения: несколько чашек кофе дымилось на крышке патронного ящика.

– Извини, парень, извини. – Меллори приподнялся, взял чашку и понюхал кофе с видом знатока. – Спасибо. Честное слово, запах совсем как у настоящего.

– Так оно и есть. Настоящий кофе, – довольно улыбнулся стрелок-радист. – У нас на камбузе свой кофейник с ситечком.

– Да вы просто волшебник! – недоверчиво покачал головой Меллори. – Вот тебе и ограничения военного времени в королевской авиации! – Он откинулся на спинку кресла и стал смаковать кофе. Случайно глянул в иллюминатор, вскочил, обернулся к стрелку-радисту и с сомнением указал на неясный горный пейзаж, проплывающий внизу: – Что за черт! Мы должны быть здесь через два часа после наступления темноты. . А сейчас едва стемнело... Может быть, пилот?..

– Мы над Кипром, сэр, – ухмыльнулся стрелок-радист. –

Вон там, на горизонте, виден Олимп. Мы всякий раз даем крюк, когда летим в Кастельроссо. Чтобы нас не заметили, сэр. Потому всегда и уходим так далеко от Родоса.

– Ну и сказанул! Чтобы нас не заметили. . – передразнил его тягучий голос. Говоривший лежал мешком, другого слова не найдешь. Острые колени поднимались из кресла на несколько дюймов выше подбородка. – Ой, не могу! Чтобы их не заметили! – повторил он, с блаженным изумлением. – Даем крюк к Кипру! Нас перебросили на моторной лодке за двадцать миль от Алекса, чтобы никто на острове не подсмотрел, как мы поднимаемся в воздух. И

что потом? – Он с трудом приподнялся в кресле, мельком взглянул в иллюминатор и снова рухнул на сиденье, явно утомленный таким усилием. – А потом нас втискивают в эту старую этажерку, которую за сто миль и слепой увидит наверняка, особенно сейчас, в темноте, потому что болваны покрасили ее в самый белый из всех белых цветов.

– Белый цвет спасет от жары, – вступился за свой самолет стрелок-радист.

– Меня, сынок, жара не беспокоит, – мрачно сказал янки. – Жара мне даже нравится, а вот снаряды и пули, которые могут просверлить дырки не в тех местах, где надо, мне нравятся гораздо меньше... – И, хоть это казалось невозможным, он погрузился в кресло еще на несколько дюймов, устало прикрыл глаза и сразу уснул.