Меллори уже неторопливо продолжал:

— Они приехали под вечер печально известной Протосамской резни. Грегорис рассказывал мне, как переодетый в немецкую форму Андреа стоял и смеялся, когда десяток солдат-монархистов связывали попарно греков и бросали их в реку. В первой паре были его отец и мачеха, уже мертвые.

– О Боже! – даже Миллер утратил хладнокровие. – Это просто невероятно..

— Сотни греков умирали так. Обычно их топили живьем, – перебил его Меллори. – Пока вы не узнаете, как греки ненавидят фашистов, вы не сможете представить, что такое ненависть. Андреа распил пару бутылок вина с солдатами, узнал, что убили его родителей рано утром. . с их стороны было бессмысленным сопротивление. К ночи он последовал за солдатами к поржавевшему железному сараю, где те расположились. Кроме ножа, у него не было ничего. Часовому Андреа свернул шею. Вошел в сарай, запер дверь и разбил керосиновую лампу. Грегорис не знает, что там происходило. Вышел Андреа через пару минут, вспотевший, забрызганный кровью с головы до ног.

Грегорис говорил, что в оставленном сарае не слышалось ни единого стона.

Меллори опять умолк. На этот раз никто не проронил ни слова. Стивенс поежился и поплотнее запахнул поношенную куртку: ему стало холодно. Меллори закурил другую сигарету, улыбнулся Миллеру в сторону сторожевой башни.

— Теперь вы понимаете, что мы бы ему там только мешали?

– Да. Думаю, что да, – признался Миллер. – Не думаю, просто предполагаю. Но не всех же, начальник! Он не мог убить всех.

— Всех, – прервал его Меллори. – Потом он организовал партизанский отряд, и жизнь для фашистских дозоров во

Фракии стала адом. Одно время отряд преследовала целая дивизия. В Родопских горах его предали. Был схвачен он, Грегорис и еще четверо. Их отправили в Ставрос, хотели предать трибуналу в Салониках. Ночью Андреа выбрался на палубу.. Они разоружили охрану. Взяли курс на Турцию. Турки хотели их интернировать – с таким же успехом они могли бы интернировать землетрясение! В итоге Андреа добрался до Палестины. Там из ветеранов албанской войны формировался греческий батальон. – Меллори неожиданно рассмеялся. – Его арестовали как дезертира.

Потом условно освободили, но в новой греческой армии места ему не нашлось. А вот бюро Дженсена, наслышанное о нем, знало, что Андреа создан для диверсионных операций... Мы вместе отплыли на Крит.

Минут десять стояло молчание. Лишь изредка делали вид, что прикладываются к бутылке. Это для дозорных в башне, хотя Меллори знал, что немцы уже ничего не смогут разглядеть, кроме неясных очертаний. Каик покачивало. Высокие, стремительные сосны, темные и стройные, как кипарисы, нависли над ними. Мрачные, смутно тревожные в сумерках. Ветер уныло тянул реквием в их вершинах. Мистическая и зловещая ночь, наполненная тревожными знамениями, внушающая безотчетные страхи. .