Но всё же, с приблудной молодёжью толковать придётся, как не прячься. Что-то выпали они из нашего поля зрения. Кучкуются где-то в стороне, а что у них на уме, не ведомо. Того и гляди что-нибудь сообразят, то ли лишний криминал из ревности, то ли подпольный аборт по глупости. Надо будет толково побеседовать и с Джессикой, и с Джонатаном. В конце концов узнать, для чего к нам припёрлись? А то сразу — почём пирамиды в Египте, или как там, в случае чего?

Я прямо за ужином, в редкий час нашего совместного досуга, шутейно, а не для своего умного превосходства, спросил у мудрой Пелагеи:

— Паланя, как по-твоему, зачем в Египте пирамиды понастроены?

И тут же вижу, что ввёл бабу в полный разлад ума, потому как посмотрела она на меня пригорюнившись, да и говорит:

— А не знаешь ли ты, Дикушка, нахрена козе баян? — и я сразу понял, что женский ум не зависит от возраста и национальной принадлежности, как засидевшийся на горшке сосунок.

Палашка-то и раньше за словом в карман не лезла, а тут прямо в тон мне ответила, словно мы оба из призорного дома под жёлтым фонарём. И это на чистом русском, чтоб окружающие в понятие не вошли, кто из нас дурак. А моя Паланя со дня знакомства так славянскими поговорками речь пересыпала, чем даже меня не раз вводила в ступор. И все эти присказки были, как обычно, на скользкую и непопулярную среди леди и джентльменов тему.

Помню, ещё на тамбовщине, но уже после сердечного знакомства в бане, она как-то спозаранку, сияя как заря, говорит мне радостным голосом:

— Дикаришка, пойдём за боровиками, а то в лесу грибов, хоть жопой ешь!

Я тогда уже сносно понимал по-русски, но с месяц боялся хлопнуть Палашку по упругому заду, представляя под платьем зубастую пасть. Потом обвык, когда граф Яйцыщев разъяснил, что это всего лишь фольклорное преувеличение заслуг женской пятой точки. Кстати, эта самая точка у Пелагеи часто бывала в обращении. То я, после дружеской вечеринки бывал в жопу пьян, то и вовсе оказывался в её тёмных глубинах, если поступал вразрез с планами женщины. Иной раз даже казалось, что эта смиренная и подневольная часть русского человека проявляла себя в любой жизненной ситуации, но всегда связанной с неудобным её истечением. А ведь всего-то двухголовая сидячая мышца! Но настоль прочно она вошла в повседневный обиход славянского азиата, что даже посыл в её суровые недра воспринимался народом, как должное.

Однако, в словесном обиходе у Пелагеи бытовали и другие телесные устройства не приметные под одеждой. Тем более, что в нашем окружении её солёные выражения никто не понимал, да и я, собственно, порою с большим трудом. А как тут поймёшь? Возьми мою, либо самой жёнушки более-менее значимую потерю. Я как в первый раз услышал, что моя пропавшая в полях шляпа бабьей интимной непристойностью гавкнула, даже испугался. Нет, чтобы тявкнула какой-либо шавкой, а обозначенная весёлым звонким словом срамная непотребность, оказывается, могла рыкнуть бульдогом из-под юбки. У меня этот лай так в голове отложился, что я даже ночевать отправлялся на сеновал, ища уединения и покоя, которые, однако, накрывались той же самой прорехой из-за моей излишней умственности, как разъяснила Палашка моё сумеречное состояние души. Я её даже спросил по этому поводу: