Они прошли мимо двух или трех небольших отверстий в абсолютной темноте. Шедший оттуда воздух не приносил запаха живого. В нем бы высохли черви, и крысы погибли бы от отчаяния. Проходя мимо, Киприан поймал себя на том, что разжимает кулаки: он невольно сжал их, подумав, что сопровождающие могут вытолкнуть его в одно из этих отверстий. Неужели он действительно заявил Андрею, что никакого оружия с собой брать не нужно? Что с ним происходит, если он так быстро раскаивается в том, что еще недавно уверенно утверждал? Но в глубине души он понял: проходя мимо черного жерла, он бы не только сжал кулаки, но и вытащил бы нож, если б он у него был, и что тогда ожидание кровопролития оказалось бы не таким уж долгим.

Киприан услышал отчаянный шепот у себя за спиной. Андрей прилагал огромные усилия к тому, чтобы не застонать. Киприан чуть было не протянул руку назад и не схватил его, но вовремя спохватился. У него возникло ощущение, что он начал понимать своего попутчика. Возможно, он спрашивал себя, не прошел ли и его отец этим коридором, прежде чем кануть в небытие. Быть может, его труп лежит в одной из каморок, к которым ведут маленькие отверстия, – мумифицированный, высохший, черный. Быть может, это и не каморки вовсе, а огромные залы, тянущиеся в глубь породы, и в них лежат сотни мертвецов – люди, еще недавно решившие, что они снова стали хозяевами положения.

Фигура в черной рясе так неожиданно появилась перед ними, что сердце Киприана ухнуло куда-то вниз. Андрей споткнулся и наскочил на него. Фигура не произносила ни слова. Свет пошел снизу вверх, вырвал из сумрака рясу и одновременно придал ей тень, бежавшую в темноту. У Киприана закружилась голова. Куча лохмотьев проползла мимо него; он невольно отшатнулся. Вокруг фигуры в рясе подобно запаху серы вился жаркий шепот: confetior Dei, qui tollis peccata mundi, miserere nobis… credo in unum Deum, patrem omnipotentem, factorem coeli et terrae, visibilium omnium et invisibilium… domine Deus, miserere nobis, miserere nobis [49]… смилуйся над нами, смилуйся над нами…

Фигура в рясе протянула вперед руку и схватила факел. Рука была белой и совершенно бестелесной. Киприан заметил, что ряса вовсе не черная, ее цвет состоял из различных оттенков серого и коричневого, да и вообще одеяние походило скорее не на монашескую рясу, а на старинное платье без пояса. Капюшон был вовсе не монастырским наплечником, а обрезком плаща. Он потрясенно вгляделся в тень, скрывавшую лицо незнакомца, и понял, что перед ним стоит женщина.