– Нет. Больше не надо. Проследи, чтобы нас не беспокоили. Никто не должен подойти к нам так близко, чтобы слышать, о чем мы здесь говорим.

– Будет исполнено, государь.

Когда управитель удалился, царь молча поднял глаза к бледной луне, а потом со смертельной усталостью в голосе обратился к своим гостям:

– Я буду говорить в основном на родном языке, ибо то, что хочу сказать, касается моего родственника Артакса более, чем всех прочих. Центурионы Макрон и Катон находятся здесь потому, что оба заслужили мою признательность и, что еще важнее, мое доверие. Трибун Квинтилл присутствует в качестве представителя командующего римских войск Плавта. Центурион Катон, ты достаточно хорошо знаешь наш язык, чтобы переводить мои слова своим соотечественникам?

– Думаю, да, государь.

Верика нахмурился:

– Ты должен быть точно в этом уверен. Мне нужно полное понимание. Сегодня все здесь сидящие станут свидетелями моего волеизъявления, и я хочу, чтобы впоследствии мои слова не толковались как-нибудь по-иному. Ты понимаешь меня, центурион?

– Да, царь. А если возникнут какие-либо сомнения, мне всегда сможет помочь Тинкоммий.

– Вот и прекрасно. А теперь перескажи это своим товарищам.

После того как Катон перевел сказанное, Макрон склонился к нему поближе и тихо спросил:

– Сынок, к чему старик клонит?

– Понятия не имею.

Верика опустил голову, разглядывая свои колени.

– В последние дни меня томит странное чувство. Ощущение приближающегося конца. Я даже видел сон: Луд явился за мной… на охоте.

Верика поднял глаза на слушателей, словно в ожидании отклика, но такового не последовало. Да и что можно ответить царю, вслух заявившему о своей скорой смерти? Для Катона, повидавшего и даже пережившего двоих из трех императоров, наделенных божественным статусом, в словах Верики слышалось нечто трогательное. Вероятно, переход в иной мир пугал власть предержащих правителей ничуть не меньше, чем прочих людей. Да и вообще было бы несправедливо и глупо требовать, чтобы монарх бестрепетно встречал смерть, хотя в Риме чуть ли не каждый сенатор считал своим долгом публично и громогласно возглашать, что правящий цезарь пребудет с народом вечно.

– Иногда сон – это только сон, царь, – промолвил Квинтилл успокаивающим тоном. – Я уверен, что боги благословят атребатов еще долгими годами твоего правления.

– Какие боги, трибун? Полагаю, в последние месяцы я сделал немало, чтобы умилостивить великого Юпитера, но чего это стоило богам моего народа?

– Царь, пока существует Юпитер, тебе нечего бояться никаких других богов.

– Правда, трибун?