Однако вернемся к путешествию Гленарвана. Следующая после Южной Америки остановка — острова Тристан-да-Кунья. Вот что Жюль Верн написал о местных жителях:

«Население Тристан-да-Кунья состоит из ста пятидесяти человек. Это англичане и американцы, женатые на негритянках и капских готтентотках, славящихся своим исключительным безобразием. Дети от этих смешанных браков являют собой какую-то непривлекательную смесь саксонской сухости и африканской черноты».

Во как... Не просто женщины некрасивые, а славятся исключительным безобразием! На всю Францию славятся, наверное, а то и на весь мир. Если вдруг среди белой расы уродина случится, ей каинову печать сразу на лоб: да ты готтентотка натуральная! — и бедная девушка идет топиться. Или эмигрирует на Тристан-да-Кунья, там мужчины невзыскательные.

Но в расоведении Жюль Верн силен, не отнимешь. Даже удивительно для такого антинаучного фантаста. В те годы мало кто знал, что готтентотки это не негритянки, — на вид весьма похожи: кожа темно-коричневая, волосы курчавые и черные, носы приплюснутые. Но готтентоты относятся (вместе с родственными бушменами) к другой расе, к капоидной, а не к негроидной.

Но это все были цветочки. Ягодки заколосились в Австралии, когда Роберт увидел обезьяну:

«Вдруг Роберт, остановившись перед группой эвкалиптов, воскликнул:

— Обезьяна! Смотрите, обезьяна!

И он указал на большое черное существо, которое, скользя с ветки на ветку, перебиралось с одной вершины на другую с такой изумительной ловкостью <...> Между тем фургон остановился, и все, не отводя глаз, следили за черным животным, которое постепенно скрылось в чаще высоких эвкалиптов. Однако вскоре оно с молниеносной быстротой спустилось по стволу, соскочило на землю и, пробежав несколько саженей со всевозможными ужимками и прыжками, ухватилось длинными руками за гладкий ствол громадного камедного дерева.

Путешественники не представляли себе, как это животное вскарабкается по прямому и скользкому стволу, который нельзя было даже обхватить руками. Но тут у обезьяны появилось в руках нечто вроде топорика, и она, вырубая на стволе небольшие зарубки, вскарабкалась по ним до верхушки дерева и через несколько секунд скрылась в густой листве.

— Вот так обезьяна! — воскликнул майор.

— Эта обезьяна — чистокровный австралиец, — ответил Паганель».

Кто-то может возразить, что ничего этот эпизод не доказывает, что кто угодно мог ошибиться и принять аборигена за человекообразную обезьяну, за шимпанзе или гориллу. Но Паганель-то сразу разобрался: не мартышка, дескать, какая-то, — человек, а это звучит гордо!