Закон об убийствах 1957 года явился компромиссом, не удовлетворившим никого, менее всех – человеколюбивого Батлера. Акт основывался на концепции, что наказание присуждается не по заслугам, а в качестве назидания другим. Юридическая и моральная непоследовательность такого подхода проявится очень скоро, и всего через несколько лет правительству придется выбирать, что делать с этой петлей – распутывать ее или разрубать.

В то десятилетие многие, казалось бы, незыблемые традиции были поставлены под сомнение. В 1957 году группа специалистов провела исследование о сексе и сексуальности. Была, вероятно, некая ирония в том, что отчет Волфендена[81], призванный ниспровергнуть поправку Лабушера[82], эхом повторял многие вопросы, поднятые в той поправке. Как и раньше, речь шла о проституции. «Хартия шантажиста», как называли поправку 1885 года, частично задумывалась авторами как способ искоренить детскую проституцию. В свою очередь, отчет Волфендена составлялся таким образом, чтобы уберечь секс-работниц от еще большей эксплуатации. Двумя годами ранее англиканская церковь составила записку о проблемах в области сексуальности, призывая правительство «отделить грех от преступления». И вряд ли можно считать совпадением, что церковь стала наращивать репутацию склонного к мягким компромиссам института как раз тогда, когда пошатнулось ее политическое влияние.

Тем временем в умы людей и на столы министров проникал морозец нового тревожного ледникового периода – холодной войны. Проникая, он порождал странную двойственность мыслей. С одной стороны, мало кто знал о сталинских зачистках, голоде на Украине и собственно ГУЛАГе; Сталина по-прежнему называли «дядя Джо». С другой стороны, шептались, что час «красной угрозы» скоро настанет и, поскольку у нее тоже есть атомная бомба, в этот час все свободы, да и сама жизнь будут стерты с лица земли.

Лейбористы под руководством Эттли открестились от всяческих связей с коммунистами и даже исключили заподозренных в сочувствии им товарищей из партии. Считалось, что коммунисты обладают практически сверхъестественными способностями маскировки, и эти представления, казалось, подтвердились, когда 11 февраля, пять лет спустя после загадочного исчезновения в 1951 году, Гай Берджесс и Дональд Маклин вдруг материализовались в Москве. Из них двоих Берджесс в большей степени захватил воображение публики. Он был обаятелен, эрудирован, красив и умен, что делало его измену еще более необъяснимой. «Только притесненный человек может удариться в социализм, разве нет?» – рассуждали вокруг. Берджесса никто не притеснял, он лишь считал, что равное ему окружение не оценило его достоинств. Подобно многим английским радикалам, Берджесс скоро убедился, что ему не нравится ни Россия, ни русские. Кроме того, он скучал по крикету. Опять-таки, как в случае многих других радикалов, его колыбелью был Итон, хотя эту школу часто рассматривают как стартовую площадку для вхождения в английский истеблишмент. Однако всякий парадокс разрешается при пристальном рассмотрении: Итон всегда учил полагаться на себя в атмосфере нестабильного равенства.