«О мои дочери, — думал он, — Флора, моя бедная Флора, прекрасная, как цветок, и ты, Стелла, ты должна была стать звездой моей жизни, где вы? Кому это порождение дьявола, этот палач отдал вас тогда? О, почему вы не здесь, почему не видите, как ваш отец готовится отомстить за себя и за вас!»

Размышляя подобным образом, он протолкался к той части площади, которая граничила с рекой и переходила в песчаный берег. Сюда только что подъехала карета.

Она остановилась таким образом, чтобы ее пассажиры могли хорошо видеть все происходящее: площадь, черную от шумящей толпы, еще более возбужденной, чем раньше, так как ее воодушевлял один лишь вид места казни — большой помост, окруженный лучниками, и две виселицы, выступающие из поленьев и возвышающиеся над людьми, как сигнальные огни на рифах в морских глубинах. Человек двадцать, вооруженные шпагами и кинжалами, расположились вокруг этой кареты с наглухо опущенными кожаными шторками.

Через некоторое время они приподнялись, и Бельгодер заметил белую атласную обивку кареты. В окне показалось и тут же исчезло чье-то лицо… бледное лицо, на котором недобрым огнем горели глаза. Как ни коротко было это мгновение, цыган успел рассмотреть женщину.

— Фауста! — прошептал он.

В этот момент над площадью разнеслись трубные звуки фанфар. Неистовые крики слились в непрестанный гул, женщины замахали шарфами, мужчины шляпами и шапками. С улицы дю Тампль на площадь выехали построенные в четыре ряда всадники — в шапочках, украшенных пучками перьев, в малиновых камзолах, на которых был вышит дрозд, герб де Гизов, на лошадях, покрытых сияющими золотом попонами. Они подняли к небу свои трубы, украшенные бархатными флагами с гербом герцогства Лотарингского, и возвестили о скором появлении всемогущего короля Парижа.

За ними следовала личная охрана Генриха де Гиза, одетая в роскошные наряды блестящего сукна, с золочеными алебардами на плечах. Затем появились капитан охраны и конные офицеры.

И, наконец, на площадь — на великолепном скакуне рыжей масти, разодетый в белый шелк, с малиновым плащом на плечах — въехал сам герцог де Гиз. Он заставлял своего коня гарцевать, он улыбался женщинам, мужчинам, всей неистовой толпе и окнам, из которых глядели восторженные лица. Одним только своим появлением он вызвал целый шквал криков «Виват!».

За ним следовали его приближенные в сверкающих вышивками парадных костюмах; они проехали, бряцая шпорами и шпагами, шурша яркими шелковыми и атласными плащами.

Это был великолепный спектакль, восхитительное представление: игра разноцветных тканей, сверкание шитья, сияние серебряных клинков, кони в роскошных попонах, которые ржали и гарцевали перед публикой, Гиз, блистательный, опьяненный успехом, с надменным изяществом приветствовавший нарумяненных, завитых дворян, трубы, поющие славу герцогу, цветы, летящие из окон, толпа, огромная, возбужденная, неистовая, и гул голосов, громовыми раскатами поднимавшийся к небу.