В соответствии все с той же моралью карлику заметили, что если человек беден и у него нет семьи, то ему надо работать, чтобы зарабатывать себе на жизнь.

Чико в ужасе спросил себя, что же он сможет делать, чтобы прокормиться — ведь никто и не подумал обучить его какому-нибудь ремеслу; впрочем, у бедняги было не больше силенок, чем у птенчика, только что выпавшего из гнезда.

Но поскольку, как ни странно, Хуана, по-видимому, соглашалась с общественным мнением, Чико, исполненный пыла и доброй воли, изъявил готовность трудиться, что должно было сделать его свободным человеком. Мануэль тотчас же этим воспользовался и взвалил на него самую тяжелую и грязную работу, а в обмен на это великодушно предоставил карлику кров и пропитание.

Работа, назначенная Эль Чико, была ему явно не по силам. Может быть, он ее все-таки и выполнял бы, чего бы ему это ни стоило, но окружающие вовсе не щадили его самолюбие. Самолюбие Чико — эта невидимая субстанция — никем не принималось в расчет.

В своей новой роли карлик быстро стал объектом всеобщих издевательств. Все, начиная хозяином и кончая последним мальчишкой из конюшни, считали себя вправе приказывать ему. А если эти приказания выполнялись плохо, то тумаки сыпались градом.

Самое же страшное заключалось в том, что работа удерживала его вдали от Хуаны, а это было для него жесточайшим испытанием; кроме того, новое положение малыша было таково, что он целиком и полностью попадал под власть челяди и посетителей — зачастую вдрызг пьяных; и слуги, и завсегдатаи трактира не скупились на оскорбления и подзатыльники. Никогда малыш не был так несчастен. Вот почему долго это не продлилось. Через несколько дней такой пытки Чико бросил передник, метлу, посетителей и хозяина и исчез.

Как он жил? Да очень просто: мелкими кражами. Для поддержания сил ему надо было немного. В огромном саду, именуемом Андалузией, хватало сочных плодов, и ему оставалось лишь сорвать их. Если же погода не позволяла отправляться на подобный промысел, он шел на церковную паперть и стоял там с протянутой рукой. Это вполне соответствовало нравам той эпохи, и даже такой убежденный моралист, как Мануэль, не мог тут ничего возразить.

Чико ел мало, ночевал Бог весть в какой дыре, одевался в лохмотья, но зато был свободен. Свободен спать на теплом солнышке, валяясь в сухой траве, свободен мечтать при звездах.

Он был рад и горд. Он расправил плечи и распрямил спину и с независимым видом отворачивался от всякого, кто заговаривал с ним неподобающим, по его мнению, тоном.

После бегства карлика Мануэль долго изливал на окружающих горькие жалобы и осыпал неблагодарного упреками, пророча ему всяческие муки и позорную смерть где-нибудь в канаве, а то и на костре инквизиции. Да и что еще может ожидать такого подлеца, лентяя и негодяя без чести и совести, риторически восклицал трактирщик.