— Пошли, пошли к моему отцу!

— Нет! — сказал он тихо. Она с задорным видом топнула ножкой и спросила полуобиженно-полунедоуменно:

— Ну, что еще такое?

Он бросил взгляд на свои отрепья и сказал:

— Я не хочу, чтобы твой отец видел меня в этих лохмотьях. Я вернусь завтра, и ты увидишь, что я не заставлю тебя краснеть.

Как он сумел все устроить? Как это ему удалось? Какая таинственная работа была им проделана? Этого мы не знаем и никогда не узнаем. Но так или иначе, на следующий день он явился в «Башню» в почти новом костюме; наряд его не блистал роскошью, однако был безупречно чистым и элегантным и замечательно подчеркивал хрупкость красивой миниатюрной фигурки.

Итак, Чико пришел в трактир.

Сначала он заметил, как заблестели от удовольствия глаза кокетливой Хуаны, увидевшей его чисто и аккуратно одетым. Затем на ошеломленных лицах Мануэля и сбежавшихся слуг он смог прочесть восторженное изумление, предметом коего был он, Чико, изящный кавалер.

С того дня он весьма тщательно берег свой единственный парадный наряд, который он надевал лишь для встречи со своей маленькой хозяйкой, а затем прятал в какой-то тайник, известный ему одному. Все остальное время он носил обычные лохмотья, и их вид вовсе не пугал его. Правда, урок Хуаны пошел ему на пользу, и если от шатаний по лесам и дорогам его одежда и понесла некоторый урон, то, по крайней мере, он содержал себя в идеальной чистоте, и в соединении с его достойным и горделивым видом это привлекало на его сторону симпатии и доброжелательность горожан.

Хуане стоило только обвить руками шею отца — и Чико тут же простили.

Поскольку папаша Мануэль не был, в сущности, злым человеком, он встретил «неблагодарного» приветливо и обошелся без нравоучений. Он даже проникся к карлику некоторым уважением, узнав, что маленький беспризорник самым решительным образом отказался даром жить в «Башне», как это было раньше.

К любым праздникам маленький человечек непременно дарил Хуане подарки. Как уж он там изворачивался с деньгами, нам неизвестно, однако девушка всегда с нетерпением ждала таких дней, и ее радостные ожидания оправдывались. Обычно это были милые сердцу кокетки мелочи и безделушки — а мы знаем, что Хуана очень любила принарядиться.

В такие дни Эль Чико изволил принимать исходящее от Мануэля приглашение на ужин и занимал место за семейным столом, рядом со своей хозяйкой, такой же счастливой, как он сам.

Сейчас же, пока Хуана там, наверху, занималась гостями, Чико, сидя у угасающего камина, с грустью вспоминал прошлое.

То ли у маленького человечка была действительно поразительная сила воли, то ли его робость, в соединении с чувством физической неполноценности, заставляла его думать, что радости обычных смертных для него — запретный плод, то ли, наконец, судьбой ему было заранее предначертано приносить самые мучительные жертвы, но никогда до сего дня признание в любви не срывалось с его губ. Очень ревнивый, он тем не менее всегда старался скрыть свои самые глубокие чувства, и ему это удавалось… как он считал.