И говоря скорее с самим собой, чем с карликом, он продолжал:

— Прежде чем стать госпожой де Пардальян, графиней де Маржанси (я ведь граф де Маржанси, и поверь, если я говорю это тебе, то вовсе не из тщеславия), итак, прежде чем сделаться графиней де Маржанси, этот ангел доброты и совершенной преданности (смерть похитила ее у меня), сначала была просто красавицей Югеттой, хозяйкой знаменитого в Париже трактира «У ворожеи»; ты о нем, конечно, не слыхал, ведь ты никогда не выезжал из Севильи. Клянусь честью, Севилья — красивый город, но поесть так, как в Париже… нет, черт подери, этого здесь не умеют! Словом, сам видишь — то, что ты считал веской причиной, есть всего лишь глупость.

— Возможно ли! — воскликнул ошеломленный Эль Чико. — Что же вы за человек?

— Я знатный сеньор… Это ты так сказал, — произнес Пардальян со своим иронично-простодушным видом.

— В таком случае, — прошептал Эль Чико, побледнев, — вы могли бы…

— Ну-ну?..

— Жениться на Хуане.

— Нет, тысяча чертей! На то есть две причины. Первая (и ее одной уже вполне хватило бы): я не люблю ее и никогда не полюблю. Да, мой милый, ты можешь сколько угодно вращать глазами, но это так. Из того, что малышка Хуана представляется тебе королевой среди красавиц, еще не следует, что точно так же полагают и все прочие мужчины. Я согласен: Хуана — прелестное дитя; полная грации и очарования, она похожа на маленькую маркизу, переодетую в трактирщицу — ну-ну, нечего млеть от удовольствия, я, кажется, о ней говорю, а не о тебе! Но как бы то ни было, смирись, пожалуйста, со следующим фактом: я ее не люблю и никогда не полюблю.

И с невыразимой печалью, которая потрясла карлика и убедила его куда быстрее, чем то могла бы сделать самая длинная речь, он сказал:

— Видишь ли, малыш, мое сердце давным-давно умерло.

— Бедная Хуана! — вздохнул Эль Чико.

— Влюбленные — это самые норовистые и странные животные! — взорвался Пардальян с комической яростью. — Вот, например, полюбуйтесь: только что он хотел заколоть меня, лишь бы Хуана не была моей. А теперь он ревет как бык на скотобойне, потому что она мне не нужна. Гром и молния! Ты, наверное, и сам не знаешь, чего хочешь?

Карлик покраснел, но промолчал.

— Так что же, черт побери, значат эти твои слова: «Бедная Хуана»?

— Она любит вас, — печально ответил Эль Чико.

— Ты уже мне это говорил. А я тебе повторяю: она меня не любит, смерть всем дьяволам ада! Она меня не любит, и точно так же я не люблю ее!

Карлик подпрыгнул на месте. Его лицо выражало такую оторопь, что Пардальян звонко расхохотался.

— Хотя твое удивление льстит моему самолюбию, — лукаво сказал он, — все-таки дело обстоит именно так, как я тебе говорю: Хуана не любит меня.