Итак, на вопрос Пардальяна Кончини ответил с энтузиазмом:

— Да, corpo di Bacco! Тысячу раз — да! И я желаю сам выпустить узника из тюрьмы.

— Нет, — живо отозвался Пардальян. — Вы же все уже обговорили с мадам Кончини. Итак, оставьте пресловутый ключ у входа, отошлите своих людей, уйдите сами и позвольте меня до завтрашнего дня побыть в вашем доме хозяином.

Поскольку Кончини не сумел скрыть удивления, шевалье добавил с безразличным видом:

— Я предлагаю это, чтобы не показалось, будто вы подчинились мне под угрозой насилия.

С непритворной радостью Кончини вскричал:

— А! Черт побери! Сударь, да вы чрезвычайно любезны! Конечно же, вы правы, для меня было бы мучительно тяжело самому выпустить моего пленника. Но раз вам угодно действовать так, как решили мы с моей супругой, то до завтра я оставляю свой дом на вас… Я даже могу его вам подарить, если вы хотите, и это будет дар от всего сердца.

Пардальян, видя его искренность, с улыбкой произнес:

— Мы с вами пришли к согласию, и теперь я хочу дать вам добрый совет: не предпринимайте ничего против Жеана Храброго и мадемуазель Бертиль де Сожи. Я слежу за судьбой этих молодых людей, следовательно, на своем пути вы всегда встретите меня, господин Кончини. Ваша супруга, которая, кажется, хорошо меня знает, может подтвердить, что — уж не знаю, по какому несчастному стечению обстоятельств — всем, кто меня задевал, приходилось довольно плохо.

Скорее всего, Пардальян не думал, что его слова могут что-либо изменить в решениях Кончини. Он предупреждал итальянца единственно в силу своей поразительной честности. Ему было отлично известно, что флорентиец, привыкший лавировать и отступать перед непосредственной угрозой, тем не менее достаточно мстителен и упорен, чтобы пренебречь опасностью отдаленной, ибо он всегда верил в свои силы и находчивость. Поэтому, вполне естественно, что слова Пардальяна не испугали его, а лишь заставили насторожиться. От тона, которым они были произнесены, у флорентийца неприятно похолодело в затылке, но это продолжалось только мгновение. Кроме того, слова Пардальяна обратили мысли Кончини к тому, что он на время пожелал вычеркнуть из памяти. Он вспомнил о жгучих унижениях, перенесенных из-за этого человека и забытых лишь на те несколько минут, когда радость и изумление, вызванные его отказом от заветного сокровища, вытеснили все другие чувства.

Бессознательная ненависть, которую он с первой минуты почувствовал к Пардальяну, вдруг яростно вспыхнула в его душе… Он бросил на своего противника убийственный взгляд, который любого другого заставил бы побледнеть: шевалье же, перехватив его, лишь пренебрежительно пожал плечами. А Кончини тем временем лихорадочно размышлял: «А! Ты оскорбил меня, ударил, унизил, и ты мне еще угрожаешь!.. Вот как! Ты отец Жеана Храброго, но ты не знаешь этого!.. Corpo di Christo! Если из этого обстоятельства я не сотворю самой прекрасной, самой ужасающей мести, то я больше не Кончини!.. А Бертиль?.. Она обязательно будет моей!.. Леонора говорит, что она в могиле? Пускай. Я извлеку ее из могилы… Я все обыщу и все перерою… Я найду ее!»