Ришелье схватил документ и тут же исчез.

Вернувшись на набережную Огюстен, епископ послал за кадетом из Турени.

— Господин де Шеман, — сказал он ему, — соблаговолите прочесть вот это.

Молодой человек исполнил распоряжение Ришелье.

— Вы все поняли, Шеман? — строго спросил тот.

— Да, монсеньор, — кивнул туренец. — Речь идет о двух узниках: одного надо вывести из Бастилии, а второго надо туда доставить. А как зовут человека, которого я должен освободить? Нужно, чтобы я знал его имя.

— Лаффема, — коротко ответил епископ.

— А кто второй? — поинтересовался де Шеман.

— Заключенный с первого этажа, — заявил Ришелье.

— Как! — вскричал туренец. — Господин де…

— Заключенный с первого этажа! — перебил его Ришелье. — Прочтите еще раз приказ. Горе тому, кто узнает его имя!

— Хорошо, монсеньор. Я отправляюсь, — заторопился де Шеман.

— Не сейчас, — остановил его епископ. — Позже, когда Париж уснет. В десять часов. Надежная карета. Кто-нибудь из ваших людей — хорошо вооруженный. Вы рядом с узником, с пистолетом в руке.

Кадет сунул приказ в карман и уже собрался уходить, но Ришелье задержал его.

— Кстати, — произнес епископ, — предупредите господина де Невиля, что завтра утром я приеду к нему сам, чтобы отдать распоряжения, касающиеся нового заключенного. А теперь идите!

Оставшись один, Ришелье направился к комнате Марион Делорм. Он долго стоял под дверью, но, так ничего и не услышав, удалился… Вскоре епископ был уже в седле. Улыбнувшись, он проговорил:

— А теперь посмотрим на праздник маршала д'Анкра!

Если бы Кончини видел эту улыбку, он бы не на шутку испугался.

Зарешеченное окно камеры номер четырнадцать в Казначейской башне выходило на поля и луга. Четверо часовых стояли у подножия башни, еще четверо — на крепостной стене.