— С добрым утром, Буксир, — приветствовал мальчика вахтенный помощник. Питеру дали это прозвище в самое первое утро, когда он за завтраком объявил: «Танкеры, конечно, отличная вещь, но я лично стану капитаном буксира, как мой отец».

С мостика судно могло быть выведено из автоматического режима, и тогда Питер некоторое время был рулевым. Иногда он помогал младшим офицерам работать с секстантом, замеряя высоту солнца в качестве упражнения, а потом сравнивая результаты с навигационной спутниковой системой «Декка». Уделив несколько минут на общение с капитаном Рандлом, мальчик решал, что настало наконец время принимать свою истинную вахту, то есть идти в машинное отделение.

— Мы уж тебя заждались, — бурчал «дед». — Давай, Буксир, натягивай робу, полезем в гребной туннель.

Неприятным периодом дня был, конечно, «коктейльный час», который протекал в каюте собственника судна. Мать настаивала, чтобы на это время Питер смывал с себя мазут и смазку, переодевался в лучшее, после чего забесплатно выполнял обязанности стюарда.

Это была единственная оказия, когда Шантель Александер общалась с судовым комсоставом, — затея выглядела страшно натянутой и скучной, и Питер мучился ею, как никто другой. Впрочем, все остальное время он успешно избегал смирительной рубашки запретов и правил, которые установила мать, не говоря уже про ненавистную и молчаливо презираемую фигуру Дункана Александера, его отчима.

При этом Питер каким-то шестым чувством понимал, что между матерью и Дунканом возникли крайне натянутые отношения, и новая ситуация внушала тревогу. По ночам из их каюты доносилась перебранка на повышенных тонах, и мальчик изо всех сил напрягал слух, пытаясь разобрать слова. Как-то раз, услышав особенно отчаянные выкрики матери, он вылез из койки, босиком прошлепал к дверям родительской каюты и постучался. Ему открыл Дункан Александер. На отчиме была шелковая ночная рубашка; красивая физиономия набрякла и исказилась в злобной гримасе.

— Отправляйся спать.

— Мне нужно поговорить с мамой, — негромко сказал ему Питер.

— Тебе нужно всыпать как следует! — взорвался Дункан. — Делай, что сказано!

— Я хочу поговорить с мамой. — Питер упрямо встал навытяжку в своей детской пижаме, сохраняя нейтральный тон голоса и выражение лица.

Из каюты вышла Шантель — тоже в ночной рубашке — и встала на колени, обнимая ребенка:

— Все в порядке, мой хороший. Все в полном порядке…

Но мать плакала, — это он видел. Впрочем, после того случая громкие ночные ссоры прекратились.

Если не считать короткого периода днем, когда офицерам и рядовым членам команды и близко не дозволялось подходить к плавательному бассейну, где плескалась и принимала солнечные ванны Шантель, все свое время она проводила в каюте и даже ела там. Молчаливая, погруженная в себя, сидела она возле панорамного окна и возвращалась к жизни лишь на один вечерний час, когда играла роль жены судовладельца перед его офицерами.