В бреду доктор Свенсон часто произносила отрывки лекций; некоторые Марина даже помнила, например «Внематочную беременность и повреждение фаллопиевых труб». Затем профессор погружалась в беспокойный сон. По ее сосудам медленно циркулировала кровь Томаса Нкомо. Марина поила пациентку и накачивала антибиотиками. Что-что, а ассортимент антибиотиков был у них на уровне хорошей больницы. Она осматривала шов, следила, чтобы не было нагноения. Сидела возле открытой двери и читала подробные записи о малярии. Шли дни, горячка проходила, потом начиналась снова. Марина то увеличивала, то уменьшала дозировку. Прошло немало дней, прежде чем доктор Свенсон смогла сесть, а потом и встать. Марина опасалась тромбов. Опираясь на доктора Сингх и Пасху, профессор одолевала половину пути от хижины до лаборатории, а когда снова ложилась, не в силах даже заснуть от усталости, Марина читала ей главу из «Больших надежд». Это вошло у них в обычай, и, если глава выдавалась особенно хорошей или день особенно скучным, профессор просила почитать еще. Пасха сидел на полу с бумагой и ручкой, старательно царапая буквы. Марина написала на листке «доктор Свенсон» и положила на грудь больной. Написала «Марина» и положила себе на колени.

– Боитесь, что я забуду свою фамилию? – поинтересовалась доктор Свенсон, когда проснулась и обнаружила на себе бумажку.

– Я пытаюсь научить его новым словам, – объяснила Марина.

Профессор вернула бумажку на место и легонько хлопнула по ней ладонью:

– Хорошо. Пускай запоминает. Доктор Экман все учил его писать «Миннесота». Только пользы мальчику от этого не было никакой.

– Кто знает? – возразила Марина.

– Я знаю. Сейчас я много думаю о докторе Экмане. Высокая температура в условиях тропиков ощущается весьма необычно, с Америкой не сравнить. Здесь то воздух тебя испепеляет, то ты сама раскаляешься добела. На определенном этапе совершенно перестаешь ощущать свое тело, даже кожу не чувствуешь. Возможно, доктор Экман даже не понимал, что с ним происходит.

– Да, возможно, что не понимал, – согласилась Марина.

Пасха не оставлял в ее постели писем Андерса почти неделю. Должно быть, они кончились. Сейчас мальчик в одних шортах сидел у двери, солнце освещало его левую руку, левую ногу и левую сторону лица. Синяки поблекли, став тускло-зелеными.

– Как вы оцениваете мое состояние?

– Худшее уже позади, но до выздоровления еще далеко. Вы в таких вещах разбираетесь лучше меня.

Доктор Свенсон кивнула:

– Вот я и думаю, что теперь за мной могут присматривать доктор Буди, доктор Нкомо и даже ботаники.