– Добыча сама идет в руки, – недовольно хмыкнул Барбаросса. Его команда еще не успела отойти от недельной стоянки в Тетуане, а захват купца означал возвращение в порт и снова несколько ночей беспросветной гульбы. После каждого такого отдыха проходил не один день, пока пираты возвращались в боевое состояние. Но делать было нечего, отказаться от преследования капитан не мог.

Солнце едва успело перевалить через зенит, как испанская каравелла оказалась на расстоянии пушечного выстрела. Обычно купцы сдавались без боя, а тут, к вящему удивлению Барбароссы, каравелла принялась обстреливать «Славу Аллаха». Раскаты ее орудий пробудили еще не успевших протрезветь пиратов. Первые два ядра пролетели мимо, а вот от следующего залпа каракка содрогнулась – ядра угодили прямо в ее высокий борт, проделав в нем две основательные пробоины.

Барбаросса рассвирепел, теперь стоянка в Тетуане из возможной стала необходимой.

– Орудия левого борта к бою! – заорал он громовым голосом. «Слава Аллаха» нагнала каравеллу и пошла параллельным курсом.

– Огонь! – крикнул Барбаросса, и каракка будто взорвалась: десять пушек левого борта дали залп прямой наводкой по нахальному испанцу. За мгновение до того, как клубы белого дыма скрыли каравеллу из виду, Барбаросса успел прочитать ее название – «Гвипуско», тот самый корабль, который записка, доставленная две недели назад голубиной почтой, просила беспрепятственно пропустить, о чем он успел забыть начисто и вспомнит только спустя полдня, удобно устроившись в своей каюте на кушетке, обитой тисненой сарагосской кожей.

Часть IV. На море и на суше

Часть IV. На море и на суше

Спрыгнув в шлюпку и оттолкнувшись веслом от борта каракки, Сантьяго вдруг оказался отделенным от людей необычностью своего положения, и эта преграда показалась ему непреодолимее каменной стены. Пираты что-то кричали вслед, некоторые делали неприличные жесты, а один, особенно яростный, взобрался на планшир, обнажил волосатую задницу и демонстративно испражнялся в знак презрения к испанскому гранду, выскользнувшему из их рук по непонятной прихоти Барбароссы.

Странное чувство охватило Сантьяго с непреложной ясностью внезапного откровения: он остался один на один со стихией и полностью отделен от всего человечества! Отношения с морем и его обитателями стали куда реальнее, гораздо ощутимее и несравненно важнее отношений с двуногими существами, хоть они и находились еще совсем неподалеку от него. Ему так хотелось громко выкрикнуть – проваливайте ко всем чертям! – но, бросив взгляд на искаженные злостью рожи пиратов, он не осмелился произнести эти слова даже шепотом.