Он находился один посреди бушующего моря, снаружи свистел ветер, неслись ошметки пены, громоздились гигантские валы, но тут, внутри, он чувствовал себя в безопасности. Сантьяго казалось, будто ничто на свете не в состоянии поколебать великолепную устойчивость шлюпки. Внутри все оставалось на своих местах, надежно привязанное им самим перед бурей, и если бы не хлюпающая при каждом качке вода, положение было бы просто прекрасным!

А снаружи волны бесновались все больше. Сантьяго оставалось только выжидать и строить различные предположения. Буря могла отнести его куда угодно, единственным утешением было то, что от ближайшего берега суденышко отделяли десятки лиг, и поэтому рифы и скалы, на которых оно может разбиться за несколько мгновений, ему не страшны.

Он положился на Всевышнего и принялся шептать те молитвы, которые помнил наизусть. Но воображение мешало ему сосредоточиться. Что происходит там, наверху? Чем кончится эта бешеная борьба неба и моря, когда он снова превратится в человека из беспомощной куклы, которую воля стихии бросает от борта к борту?

От куклы его мысль соскользнула к Пепите, обычно забавлявшейся с куклой, и он с острым сожалением подумал, что может умереть, так и не познав таинства любви. Падре Бартоломео в своих проповедях не раз и не два призывал кадетов сохранить девственность для будущей супруги, связь с которой освятит церковь и потому не будет греховной. Однако с таким же успехом он мог призывать умирающего от жажды отказаться от кружки холодной воды. Большинство курсантов Навигацкого знали дорогу к портовым проституткам не хуже созвездий на небе.

Большинство, но не все. Пять или шесть парней восприняли всерьез призывы падре и отказались расстаться с чистотой в объятиях шлюхи. Одним из них был Сантьяго, и теперь, раскачиваясь на корточках в шлюпке, дрейфующей посреди бурного моря, он горько сожалел о своем целибате.

Ноги от долгой неподвижности начали болеть и покалывать, и ему пришлось, разразившись длинным ругательством, плюхнуться в лужу на полу. Вода, к его удивлению, оказалась не столь холодной, как он предполагал, а сидеть, вытянув ноги, было куда удобнее, чем на корточках. Спустя какое-то время ему показалось, будто волнение пошло на убыль. Показалось или он просто привык к нему настолько, что перестал обращать внимание. Так или иначе, но скоро он заснул, да, заснул, сидя в луже с идиотской улыбкой на губах, и спал до самого вечера.

Проснулся Сантьяго от тишины. Ни свиста ветра, ни рева волн, ничего. Лодка будто застыла в неподвижности. Перебравшись ползком в заднюю часть, он с трудом встал, сбрасывая воду, под тяжестью которой парус изрядно провис. Вокруг висел туман, настолько густой, что его, казалось, можно было резать ножом. Стоя на корме, Сантьяго не мог различить даже противоположного конца шлюпки.