‘Мне очень жаль, но я не могу, - ответила Шафран. - Мэннерс хочет поговорить со мной о моем эссе. Он предложил обсудить это за чаем с пышками.’

- Хм ... звучит подозрительно. Тебе лучше быть осторожнее. Когда мужчина предлагает девушке горячую, намазанную маслом пышку, это верная прелюдия к действию.’

Шафран рассмеялась. ‘Вряд ли Мэннерс станет приставать ко мне. Я вообще не думаю, что я в его вкусе.’

- Справедливое замечание. Надо сказать, что он не дамский угодник. В таком случае, я думаю, он предпримет последнюю отчаянную попытку вытряхнуть вас из вашей абсурдной, устаревшей веры в будущее капитализма и поставить вас на социалистический путь праведности.’

‘Я думаю, это ближе к истине. В своем эссе я не согласилась с Кейнсом и предположила, что экономический рост можно было бы стимулировать более эффективно, если бы правительства облегчали частным компаниям поиск кредитов, а не тратили ресурсы на неэффективные государственные расходы.’

- Боже мой, Кортни, иногда я понимаю, что за этим прекрасным фасадом скрывается разум барона-разбойника, чье единственное желание - еще глубже втаптывать носы бедняков в грязь.’

- А ты, дорогой Квентин, просто хочешь быть советским комиссаром и говорить людям, что для них хорошо. Но поскольку я действительно видел, как можно сохранить рабочие места и повысить заработную плату, если фундаментально здоровые компании могут быть спасены от банкротства во время экономического коллапса простым способом предоставления доступа к кредитам, позволяя им продолжать торговать, пока они не смогут снова процветать под своим собственным паром, я думаю, что бедным было бы лучше при моей системе.’

- Желаю удачи в том, чтобы убедить в этом Мэннерса. Он поклоняется земле, по которой ступает Джон Мейнард Кейнс. В любом случае, мне пора...

Шафран смотрела, как ее друг крутит педали вниз по дороге, и думала о том, как странно, что можно так сильно любить кого-то и так сильно с ним не соглашаться. Квентин Эдери хотел создать совершенно новое общество, в котором такие люди, как она, больше не будут пользоваться привилегиями богатства и владения, а обычные мужчины и женщины, как и люди, с которыми он вырос, получат свою справедливую долю процветания, ради которого они трудились. В принципе, Шафран вряд ли могла поспорить с этим утверждением: она вряд ли могла сказать, что верит в несправедливые акции. Но в душе она была африканкой, привыкшей к миру хищников и жертв, в котором жизнь была вечным состязанием за выживание, и сильнейший всегда выходил на первое место. Поэтому, как бы ей ни нравилась идея о том, что все живут в мире и делят все поровну, она просто не могла поверить, что это когда-нибудь сработает на практике. Поэтому ее идеалы были направлены на то, чтобы работать с зерном человеческой природы, принимая человека как конкурентоспособное, но также и подверженное ошибкам животное, которым он был, и делая лучшее из того, что иногда должно было быть плохим бизнесом.